Он великодушен и добр.
- И всегда был таким, - перебил Бэйтмен, - за чужой счет.
- Я обрел в нем хорошего друга.
Разве это противоестественно, что я принимаю человека таким, каким я его знаю?
- И в конце концов теряешь всякое представление о том, что хорошо и что дурно.
- Нет, добро и зло я и теперь прекрасно различаю, но вот чего я уже не могу понять с прежней ясностью, так это разницы между плохим человеком и хорошим.
Кто такой Арнольд Джексон - плохой человек, совершающий добрые поступки, или хороший человек, совершающий дурные поступки?
На это нелегко ответить.
Может быть, на самом деле вовсе и нет такой уж разницы между людьми.
Может быть, даже лучшие из нас - грешники и худшие из нас - святые.
Кто знает?
- Ты никогда не убедишь меня, что белое есть черное, а черное есть белое.
- Ну, конечно, нет, Бэйтмен.
Бэйтмен так и не понял, почему по губам Эдварда скользнула улыбка, ведь он же согласился с ним.
- Когда я увидел тебя сегодня утром, - заговорил Эдвард после короткого молчания, - мне показалось, я увидел себя самого, каким я был два года назад.
Тот же воротничок, те же туфли, тот же синий костюм, та же энергия.
Та же решительность.
Господи, до чего же я был энергичен!
У меня руки чесались, когда я смотрел на это сонное царство.
Куда ни пойдешь, всюду открывалось широкое поле деятельности для предприимчивого человека.
Тут можно было нажить не одно состояние.
Что за нелепость, думал я, увозить копру в Америку и лишь там выжимать из нее масло.
Куда выгодней делать все на месте, где есть дешевая рабочая сила, и не тратить денег на перевозки, и я уже видел, как на острове возникают огромные фабрики.
Потом мне показался безнадежно устаревшим самый способ выжимания масла, и я изобрел машину, которая разрезала кокосовый орех и выскабливала мякоть из скорлупы со скоростью двухсот сорока штук в час.
Гавань была тесновата.
Я строил планы, как расширить ее, потом образовать синдикат и купить землю, построить две-три большие гостиницы и несколько бунгало для людей, приезжающих надолго; я придумал, как наладить пароходное сообщение, чтобы привлечь сюда туристов из Калифорнии.
Я уже видел, как через двадцать лет на месте этого полуфранцузского ленивого городишки Папеэте вырастает большой американский город с десятиэтажными домами и трамваями, театрами, биржей и мэром.
- Так действуй же, Эдвард, действуй! - воскликнул Бэйтмен, в волнении вскакивая со стула.
- У тебя есть идеи и есть способности.
Ведь ты станешь самым богатым человеком на всем Тихом океане!
Эдвард тихонько засмеялся.
- А мне это вовсе не нужно.
- Неужели ты хочешь сказать, что тебе не нужны деньги, огромные деньги, миллионы?
А ты знаешь, что можно сделать с такими деньгами?
Знаешь, какую силу они дают?
И если тебе самому все равно, подумай, ты ведь можешь открыть новые области для применения человеческой энергии, можешь дать работу тысячам людей.
Твои слова вызывают в воображении такие картины, что у меня голова кружится.
- Тогда лучше сядь, дорогой мой Бэйтмен, - рассмеялся Эдвард.
- Моя машина для резки кокосов так и останется на бумаге, и, если это будет зависеть от меня, трамвай никогда не потревожит сонных улиц Папеэте.
Бэйтмен тяжело опустился на стул.
- Не понимаю я тебя, - сказал он.
- Это пришло ко мне не сразу.
Мало-помалу я полюбил здешнюю жизнь, ее непринужденность, ее досуг, полюбил здешних людей, их добродушие, их беззаботные улыбки.
Я стал думать.
Прежде у меня на это никогда не хватало времени.
Я стал читать.
- Ты всегда читал.
- Я читал, чтобы сдать экзамены.
Читал, чтобы суметь поддержать разговор.
Читал в поисках нужных мне сведений.