Но слушайте – вот настоящее мое преступление: я отдала все свои бриллианты очень занимательному безумцу по имени Ферранте Палла; я даже поцеловала его за то, что он решился устранить человека, приказавшего отравить Фабрицио.
Что тут дурного?
– Ах, вот где Ферранте взял деньги на подготовку бунта! – сказал граф, несколько озадаченный. – И вы все это говорите мне при телохранителях принца?
– Но мне же некогда. А Расси теперь напал на след.
Правда, я и не заикалась о восстании, я терпеть не могу якобинцев.
Подумайте над всем этим и после спектакля скажите, что мне делать.
– Я и сейчас могу это сказать. Вам надо влюбить в себя принца… Но только, умоляю, не увлекайтесь этой игрой!
Герцогиню позвали на сцену; она убежала.
Несколько дней спустя герцогиня получила по почте длинное и нелепое письмо, подписанное именем ее бывшей горничной, – эта женщина просила у нее место дворцовой служительницы, но герцогиня сразу же по почерку и слогу увидела, что письмо написано кем-то другим.
Когда она развернула это послание, чтобы прочесть вторую страницу, к ее ногам упал чудотворный образок мадонны, завернутый в пожелтевший листок какой-то книги.
Бросив взгляд на образок, герцогиня пробежала несколько строк печатного листка, и глаза ее заблестели. Вот что она прочла:
«Трибун брал только сто франков в месяц; остальное употребили на то, чтоб возгорелся священный огонь в душах, но лед эгоизма сковал их.
Лиса напала на мой слеп, поэтому я не мог проститься с обожаемым существом.
Я сказал себе: «Она не любит республики, а она настолько выше меня умом и очарованием красоты.
Да и как учредить республику, когда нет республиканцев?
Не заблуждался ли я?
Полгода я буду бродить по американским городкам, буду изучать их под микроскопом и тогда увижу, должен ли еще любить единственную вашу соперницу в моем сердце.
Если вы получите это письмо, баронесса, и ничей кощунственный взгляд не прочтет его раньше вас, прикажите сломать один из молодых ясеней, посаженных в двадцати шагах от того места, где я дерзнул впервые заговорить с вами.
Тогда я велю зарыть в саду шкатулку под большим самшитом, на который вы в счастливое для меня время однажды обратили внимание, а в этой шкатулке вы найдете то, из-за чего возводят клевету на людей моих убеждений.
Я осмелился написать лишь потому, что лиса напала на мой след, и я трепещу за участь обожаемого, дивного создания. К самшиту надо прийти через две недели».
«У него в распоряжении типография, – подумала герцогиня. – Значит, скоро мы получим томик сонетов. Бог знает, какими именами он наградит меня в них!»
Из кокетства герцогиня решила произвести опыт: целую неделю она «хворала», и двор лишился прелестных вечеров.
Принцесса, втайне возмущавшаяся всем, что ей приходилось делать из страха перед сыном с самых первых дней вдовьего траура, провела эту неделю в монастыре, где был похоронен ее супруг.
А у принца из-за недельного перерыва в развлечениях остались бесконечные, тоскливые часы досуга, что сильно подорвало влияние министра юстиции.
Эрнесто V понял, какая скука ждет его, если герцогиня покинет двор или только перестанет расточать в нем радость.
Наконец, вечера возобновились, и принц выказывал все больше интереса к комедиям dell'arte.
Ему очень хотелось взять роль, но он не смел признаться в этом честолюбивом желании.
Однажды он, густо краснея, сказал герцогине:
– А почему бы и мне не попытаться сыграть?
– Мы все к услугам вашего высочества. Соизвольте приказать, и я велю составить план новой комедии; самые яркие сцены вы, ваше высочество, будете играть со мною, а так как на первых порах все актеры немного смущаются, я буду вам подсказывать реплики, – только соблаговолите с некоторым вниманием смотреть на меня, ваше высочество.
Все было устроено удивительно ловко.
Принц отличался застенчивостью и стыдился ее. Старания герцогини, чтобы он не страдал от этой врожденной робости, произвели на молодого самодержца глубокое впечатление.
В день его дебюта спектакль начался на полчаса раньше обычного, и в салоне было только восемь – десять пожилых дам, когда гостей пригласили перейти в зрительный зал.
Эти особы совсем не внушали принцу страха; к тому же они прошли в Мюнхене истинно монархическую выучку и не скупились на аплодисменты.
Воспользовавшись своей властью статс-дамы, герцогиня заперла на ключ ту дверь, через которую входили в зал придворные чины.
Принц, обладавший литературным слогом и привлекательной внешностью, прекрасно провел первые сцены; он очень успешно подавал реплики, читая их в глазах герцогини или повторяя слова, которые она подсказывала вполголоса.
В ту минуту, когда немногочисленные зрители аплодировали изо всех сил, по знаку герцогини открыли главный вход, и зал мгновенно наполнился придворными прелестницами, которые нашли, что у принца очень выигрышная наружность, очень оживленный вид, и тоже принялись аплодировать; принц покраснел от удовольствия.
Он играл роль возлюбленного герцогини.
Вскоре ей уже не приходилось подсказывать ему, – напротив, она старалась сокращать сцены: он говорил о любви с таким восторженным пылом, что нередко смущал свою партнершу, растягивая реплики минут на пять.
Герцогиня уже не была так блистательно хороша, как год назад; заточение Фабрицио и еще более – дни, проведенные с ним на Лаго-Маджоре, его угрюмое безмолвие на десять лет состарили чаровницу Джину.
Черты ее стали резче, в них теперь больше сквозило ума, но меньше обаяния молодости.
Лишь изредка они выражали юную жизнерадостность; но со сцены благодаря румянам и другим прикрасам, которые театральное искусство дозволяет актрисам, она по-прежнему казалась первой красавицей при дворе.
Страстные тирады принца привлекли внимание придворных; в этот вечер все говорили:
«Вот и Бальби нового царствования».
Граф внутренне негодовал.
После спектакля герцогиня сказала принцу перед всем двором:
– Ваше высочество, вы играете слишком хорошо; пожалуй, пойдут толки, что вы увлеклись женщиной тридцати восьми лет, а это может помешать моему браку с графом.
Больше я не буду играть с вашим высочеством, если только вы не дадите обещания говорить со мною, как с любой особой почтенного возраста, – например, с маркизой Раверси.
Пьесу ставили три раза; принц обезумел от счастья; но однажды вечером все заметили, что у него очень озабоченный вид.
– Готова поручиться, что Расси строит какие-то козни против нас, – сказала принцессе ее старшая статс-дама. – Советую вам, ваше высочество, назначить на завтра спектакль. Принц будет играть плохо и от горя проговорится.