Узнав о возвращении нашего героя, Клелия пришла в отчаяние: благочестивая девушка не умела лукавить с собой и хорошо знала, что без Фабрицио ей не видать счастья, но ведь в тот день, когда генерала почти отравили, она дала обет мадонне принести себя в жертву отцу – выйти замуж за маркиза Крешенци.
Она дала также обет никогда больше не видеть Фабрицио, и уже совесть жестоко упрекала бедняжку за то признание, которое она сделала в письме накануне его побега.
Как же описать то, что произошло в ее опечаленном сердце, когда, уныло наблюдая за своими птицами, порхавшими в вольере, она по привычке подняла голову, взглянула с нежностью на окно, откуда узник когда-то смотрел на нее, и вдруг увидела Фабрицио: он с ласковой почтительностью поклонился ей.
Сперва она подумала, что это видение, посланное небом в наказание ей, затем вдруг поняла, что это страшная действительность.
«Его поймали, – шептала она. – Он погибнет!»
Ей вспомнилось все, что говорили в крепости после побега узника: самый последний сторож считал себя смертельно оскорбленным.
Клелия посмотрела на Фабрицио, и против ее воли этот взгляд изобразил всю ее любовь, все ее отчаяние.
«Ужели вы думаете, – казалось, говорила она Фабрицио, – что я найду счастье в том пышном дворце, который украшают для меня?
Отец все твердит, что вы так же бедны, как и мы. Боже мой, с какою радостью я делила бы с вами бедность!
Но, увы, нам больше нельзя видеться!»
У Клелии не было сил прибегнуть к алфавиту, она только смотрела на Фабрицио и вдруг, почувствовав себя дурно, упала на стул, стоявший у окна.
Голова ее опустилась на подоконник, но лицо было обращено к Фабрицио, словно она хотела до последней минуты видеть любимого, и он мог вволю смотреть на нее.
Через несколько минут она открыла глаза и сразу же устремила взгляд на Фабрицио; в глазах его она увидела слезы, но то были слезы величайшего счастья: он понял, что в разлуке Клелия не забыла его.
Несчастные влюбленные некоторое время, словно зачарованные, смотрели друг на друга.
Фабрицио осмелился запеть и, словно аккомпанируя себе на гитаре, импровизировал слова песни:
«Я вернулся в тюрьму, чтобы вновь видеть вас. Скоро меня будут судить».
Слова эти как будто пробудили всю добродетель Клелии: она вскочила со стула и закрыла руками глаза; затем торопливыми жестами постаралась объяснить, что никогда больше не должна видеть его, – она обещала это мадонне и сегодня смотрела на него лишь в забывчивости.
Фабрицио дерзнул снова выразить свою любовь. Тогда Клелия в негодовании убежала, давая себе клятву никогда больше не видеть его, – таковы были точные слова ее обета мадонне:
«Мои глаза никогда больше не увидят его».
Она написала их на листочке бумаги, и ее дядя, дон Чезаре, позволил ей сжечь за обедней этот листочек на алтаре, в минуту вознесения даров.
Но несмотря на все клятвы, появление Фабрицио в башне Фарнезе вернуло Клелию к прежнему ее образу жизни.
Обычно она весь день проводила одна в своей комнате.
Нежданно увидев Фабрицио и едва оправившись от смятения, она принялась бродить по всему дому и, так сказать, возобновила знакомство со всеми своими друзьями среди прислуги комендантского дворца.
Болтливая старуха, судомойка на кухне, сказала ей с таинственным видом:
– Ну, теперь уж синьору Фабрицио не выйти из крепости.
– Он, конечно, не повторит прежней ошибки и не попытается вновь перелезть через стену, – ответила Клелия. – Он выйдет отсюда через ворота, когда его оправдают.
– Нет, ваша милость, уж я знаю, что говорю… Его вынесут из крепости ногами вперед.
Клелия побелела как полотно, старуха заметила это и сразу остановила поток своего красноречия.
Она решила, что сделала большой промах, сказав такие слова дочери коменданта, которой придется всех убеждать, что Фабрицио умер от болезни.
Поднимаясь к себе, Клелия встретила тюремного врача, честного, но робкого человека, и он с крайне испуганным видом сообщил ей, что Фабрицио сильно занемог.
Клелия едва устояла на ногах; она побежала искать своего дядю, доброго дона Чезаре, и, наконец, нашла его в часовне: он горячо молился, и лицо у него было расстроенное.
Позвонили к обеду.
За столом братья не перемолвились ни единым словом. Только к концу обеда генерал обратился к брату с каким-то язвительным замечанием.
Аббат взглянул на слуг, и они тотчас же вышли из комнаты.
– Генерал, – сказал дон Чезаре коменданту, – честь имею уведомить вас, что я покидаю крепость: я подаю в отставку.
– Браво!
Брависсимо!
Хотите навлечь на меня подозрения?.. А что вас тревожит здесь, разрешите спросить?
– Моя совесть.
– Ах, вот как! Вы просто святоша!
Вы ничего не понимаете в делах чести.
«Фабрицио погиб, – думала Клелия. – Его отравили за обедом или отравят завтра».
Она побежала в вольеру, решив сесть за фортепиано и петь, аккомпанируя себе.
«Я исповедаюсь, – думала она, – и господь простит мне, что я нарушила свой обет, спасая человеческую жизнь».
Как же она была потрясена, когда, прибежав в вольеру, увидела, что оба окна Фабрицио вместо прежних щитов закрыты досками, прикрепленными к железным решеткам.
Она остолбенела, потом, пытаясь предупредить узника, пропела, вернее выкрикнула, несколько слов.
Ответа не последовало: в башне Фарнезе уже царила могильная тишина.
«Все кончено…» – подумала Клелия.
Как потерянная, сбежала она с лестницы, потом вернулась, взяла немного денег – все что у нее было, и свои бриллиантовые сережки; мимоходом достала из буфета хлеб, оставшийся от обеда:
«Если он еще жив, мой долг спасти его».