Герцогиня попросила месяц на размышления, а затем, вздыхая, согласилась с разумными доводами министра.
– Гарцевать с чванным видом на английской лошади в каком-нибудь большом городе, – повторял граф, – или занять то положение, которое я предлагаю, вполне достойное такого знатного имени. Другого выхода я не вижу.
К несчастью, высокородный человек не может быть ни врачом, ни адвокатом, а наш век – это царство адвокатов.
Если вам угодно, – твердил граф, – вы можете дать своему племяннику возможность вести в Милане такой образ жизни, который доступен только самым богатым из его сверстников.
Добившись его помилования, вы назначите ему содержание в пятнадцать, двадцать, тридцать тысяч франков, – для вас это не имеет значения: ни вы, ни я не собираемся копить деньги.
Герцогиня была чувствительна к славе и не хотела, чтобы Фабрицио был прожигателем жизни, – она вернулась к плану, предложенному ее возлюбленным.
– Заметьте, пожалуйста, – говорил ей граф, – что я не намерен сделать из Фабрицио примерного и заурядного священнослужителя.
Нет, он прежде всего должен быть вельможей. При желании он может оставаться полным невеждой и все-таки станет епископом и архиепископом, если только принц по-прежнему будет считать меня полезным для себя.
Соблаговолите приказать, – ваша воля для меня непреложный закон. Но Парма не должна видеть нашего любимца в малых чинах.
Его быстрое возвышение возмутит людей, если он сперва будет здесь простым священником. В Парме он должен появиться не иначе как в «фиолетовых чулках» и прибыть в подобающем экипаже.
Тогда все догадаются, что вашему племяннику предстоит получить сан епископа, и никто не будет возмущаться.
Послушайтесь меня, пошлите Фабрицио на три года в Неаполь изучать богословие; во время каникул в духовной академии пусть он, если захочет, съездит посмотреть Париж и Лондон, но в Парме ему пока нельзя появляться.
От этих слов герцогиня вся похолодела.
Она немедленно послала курьера к племяннику и назначила ему свиданье в Пьяченце.
Излишне говорить, что курьер повез с собой внушительную сумму денег и необходимые разрешения.
Приехав в Пьяченцу первым, Фабрицио помчался навстречу герцогине. Он обнял ее с такой восторженной нежностью, что она залилась слезами.
Она радовалась, что графа не было при этой встрече, – впервые за все время их любви у нее явилось такое чувство.
Фабрицио был глубоко тронут, но затем и огорчен, узнав о планах герцогини относительно его будущего: он все еще надеялся стать военным, когда история с его бегством в Ватерлоо уладится.
Одно обстоятельство обрадовало герцогиню и упрочило ее романтическое представление о племяннике: он решительно отказался вести обычную жизнь завсегдатаев кофеен в каком-нибудь большом городе Италии.
– Ну представь себе, как ты катаешься на Корсо во Флоренции или в Неаполе, – говорила ему герцогиня. – Под седлом чистокровная английская лошадь, а по вечерам – карета, выезды в свет; красиво убранная квартира и прочее и прочее…
Она восторженно описывала это пошлое счастье, видя, что Фабрицио с презрением отвергает его.
«Он – настоящий герой», – думала она.
– А через десять лет такой беспечной жизни, чего я достигну, кем я стану? – говорил Фабрицио. –
«Перезрелым молодым человеком» и вынужден буду уступить первенство любому красивому юноше, дебютирующему в свете, который тоже будет гарцевать на английской лошади.
Сперва Фабрицио с негодованием отверг и духовную карьеру, заявив, что уедет в Нью-Йорк, станет гражданином Америки, республиканским солдатом.
– Ах, какую ты совершишь ошибку!
Воевать тебе там тоже не придется, и тебя ждет опять-таки жизнь завсегдатаев кофеен, только не будет в ней ни изящества, ни музыки, ни любви, – возразила герцогиня. – Поверь мне, и ты и я умерли бы с тоски в Америке.
Она объяснила ему, что в Америке царит культ одного божества – доллара и, кроме того, там надо ухаживать за уличными торговцами и ремесленниками, которые своим голосованием решают все.
Затем разговор вернулся к церковной карьере.
– Прежде чем возмущаться, – сказала герцогиня, – пойми хорошенько, чего требует от тебя граф. Вовсе тебе не надо быть каким-то бедным священником, более или менее примерным и добродетельным, как аббат Бланес.
Вспомни, что твои предки были архиепископами Пармскими, – перечти-ка записки о их жизни в приложении к нашей родословной.
Носителю славного имени прежде всего надо быть вельможей, благородным, великодушным защитником справедливости, заранее предназначенным стать одним из предводителей-своего сословия. За всю твою жизнь тебе придется сплутовать только один раз и то ради весьма важной цели.
– Итак, рухнули все мои мечты, – сказал Фабрицио; и глубоко вздохнул. – Жестокая жертва!
Признаюсь, я прежде не думал, что энтузиазм и ум отныне внушают самодержавным монархам беспредельный ужас, даже когда эти качества могут быть направлены к их собственной пользе.
– Вспомни, что какое-нибудь воззвание или же порыв сердца могут увлечь человека восторженного, и он пойдет против тех, кому служил всю жизнь.
– Восторженного? – переспросил Фабрицио. – А я разве восторженный? Странное обвинение!
Я даже не могу влюбиться.
– Неужели? – воскликнула герцогиня.
– Ну да. Если я имею честь ухаживать за какой-нибудь высокородной и благочестивой красавицей, я думаю о ней тогда лишь, когда вижу ее.
Такое признание произвело на герцогиню впечатление необычайное.
– Дай мне месяц сроку, – сказал Фабрицио, – мне надо проститься – в Новарес госпожой С*** и, – что еще труднее, – с моими воздушными замками, с надеждой всей моей жизни.
Я напишу матушке, попрошу ее приехать повидаться со мною в Бельджирате, на пьемонтском берегу Лаго Маджоре, а ровно через месяц после нашего сегодняшнего разговора я приеду инкогнито в Парму.
– Ни в коем случае! – воскликнула герцогиня: она не хотела, чтобы граф Моска присутствовал при ее свидании с Фабрицио.
Они вторично встретились в Пьяченце.
На этот раз герцогиня была в большом волнении: при дворе поднялась буря, и партия маркизы Раверси почти уже восторжествовала; возможно было, что графа Моска сменит генерал Фабио Конти, глава той партии, которую в Парме называли либеральной; генерал все больше входил в фавор у принца.
Герцогиня все рассказала Фабрицио, утаив только имя соперника графа.
Они вновь обсудили различные виды на будущее для Фабрицио, предусмотрев при этом даже утрату могущественной поддержки графа.
– Итак, три года в Неаполитанской духовной академии! – воскликнул Фабрицио. – Но раз мне прежде всего надо быть молодым вельможей и ты не принуждаешь меня вести постную жизнь добродетельного семинариста, это не так уж страшно, – это не хуже, чем жизнь в Романьяно, – местное «хорошее общество» уже начинает считать меня якобинцем.
И, представь, в изгнании я сделал открытие: оказывается, я ровно ничего не знаю, даже латыни, даже орфографии.
Я уже строил планы пополнить свое образование в Новаре. Право, я охотно стану изучать в Неаполе богословие – это сложная наука.