Плач усилился и мало-помалу перешел в мятежные крики; герцогиня села в карету и приказала везти себя во дворец принца.
Несмотря на поздний час, она попросила аудиенцию через дежурного адъютанта, генерала Фонтана. Адъютант был глубоко поражен, увидев, что она явилась не в придворном наряде.
Принц ожидал этой просьбы об аудиенции и не без удовольствия предвкушал ее.
«Сейчас увидим, как польются слезы из прекрасных глаз, – сказал он про себя, потирая руки. – Она явилась просить о помиловании. Наконец-то эта гордая красавица готова унизиться.
Она была просто невыносима – всегда такой независимый вид!
И при малейшей обиде ее выразительные глаза как будто говорили мне: „В Неаполе или Милане было бы куда приятнее жить, чем в вашей маленькой Парме“.
Но вот, хотя я и не властитель Неаполя или Милана, а пришлось, наконец, этой знатной даме просить меня о том, что зависит только от моей воли и чего она жаждет добиться. Я всегда думал, что с появлением у нас ее племянника мне удастся подрезать ей крылышки».
Улыбаясь от таких мыслей и строя приятные предположения, принц прохаживался по кабинету, а генерал Фонтана стоял у дверей навытяжку, точно солдат на смотру.
Видя, как блестят у принца глаза и вспоминая о дорожном костюме герцогини, он решил, что рушится монархия.
Изумление его стало беспредельным, когда принц сказал ему:
– Попросите герцогиню подождать четверть часа.
Генерал-адъютант круто сделал поворот, как солдат на параде. Принц опять улыбнулся.
«Для Фонтана непривычно, – подумал он, – что эта гордая особа должна ждать в приемной.
Его удивленное лицо, когда он скажет: „Подождите четверть часа“, прекрасно подготовит переход к трогательным слезам, которые скоро польются в моем кабинете».
Эти четверть часа были отрадны для принца: он расхаживал по кабинету твердым и ровным шагом, он царствовал.
«Нельзя позволить себе ни одного сколько-нибудь неуместного слова. Каковы бы ни были мои чувства по отношению к герцогине, я должен помнить, что это одна из самых знатных дам моего двора.
Интересно, как Людовик XIV говорил с принцессами, своими дочерьми, когда бывал недоволен ими?»
И взгляд принца остановился на портрете великого короля.
Забавнее всего, что принц совсем не спрашивал себя, помилует ли он Фабрицио и в чем выразится это помилование.
Наконец, минут через двадцать, преданный Фонтана снова появился у дверей, но не произнес ни слова.
– Герцогиня Сансеверина может войти! – крикнул принц театральным тоном.
«Сейчас начнутся слезы», – подумал принц и, словно готовясь к такому зрелищу, вынул из кармана носовой платок.
Никогда еще герцогиня не была так воздушна и так хороша, ей нельзя было дать и двадцати пяти лет.
Видя, как она идет быстрой и легкой поступью, едва касаясь ковра, бедняга адъютант чуть не лишился рассудка.
– Очень прошу, ваше высочество, извинить меня, – весело сказала она нежным своим голосом, – я позволила себе явиться к вам в костюме, не совсем подобающем для этого, но вы, ваше высочество, приучили меня к благосклонной вашей снисходительности, и я надеюсь, что вы и сейчас не откажете в ней.
Герцогиня проговорила это довольно медленно, желая насладиться упоительным зрелищем: лицо принца выразило величайшее удивление, а поворот головы и положение рук все еще были преисполнены важности.
Принц стоял, словно громом пораженный, и время от времени испуганно выкрикивал фальцетом:
– Как?
Как?
Герцогиня же, закончив свои извинения, помолчала, словно выжидая из почтительности, когда принц подыщет ответ, а затем добавила:
– Надеюсь, что вы, ваше высочество, соблаговолите простить мне мой неподобающий костюм. Но когда она произносила эти слова, ее насмешливые глаза горели так ярко, что принц не мог выдержать их блеска и вперил взгляд в потолок, что было у него самым верным признаком крайнего смущения.
– Как?
Как? – воскликнул он еще раз, а затем ему посчастливилось придумать следующую фразу: – Садитесь же, герцогиня, прошу вас! Он сам довольно любезно пододвинул для нее кресло; герцогиня не осталась равнодушной к такой учтивости и умерила огонь негодования в своих глазах.
– Как?
Как? – повторил принц, беспокойно двигаясь в кресле, как будто проверяя его прочность.
– Я сейчас уезжаю. Хочу воспользоваться ночной прохладой для путешествия на почтовых, – заговорила герцогиня. – А так как мое отсутствие, вероятно, будет довольно длительным, я не хотела покинуть владения вашего высочества, не выразив признательности за то благоволение, которое вы выказывали мне в течение пяти лет.
Только тут принц, наконец, понял и побледнел: в целом мире не нашлось бы человека, который страдал бы сильнее его, когда обманывался в своем предвидении; затем он принял величественную позу, вполне достойную портрета Людовика XIV, висевшего у него перед глазами.
«В добрый час, – сказала про себя герцогиня. – Вспомнил, что он мужчина!»
– А что за причина вашего внезапного отъезда? – спросил принц довольно твердым тоном.
– У меня уже давно было такое намерение, а ускорить отъезд заставило меня ничтожное оскорбление, нанесенное монсиньору дель Донго, которого завтра приговорят к смертной казни или к каторжным работам.
– И в какой же город вы направляетесь?
– Думаю поехать в Неаполь.
И, вставая, она добавила:
– Мне остается лишь проститься с вашим высочеством и почтительно поблагодарить вас за ваши прежние милости.
В свою очередь она сказала это твердым тоном и весьма решительно направилась к двери. Принц понял, что через две секунды все будет кончено: если допустить подобный скандал, примирение невозможно; герцогиня не из тех женщин, которые отступают от своих решений.
Он побежал за ней.
– Но вы же прекрасно знаете, герцогиня, – сказал он, взяв ее за руку, – что я всегда любил вас, как друг, и лишь от вас зависело придать этому чувству другую окраску.
Совершено убийство, этого нельзя отрицать. Я доверил следствие по этому делу лучшим моим судьям…
При этих словах герцогиня выпрямилась во весь рост, всякая видимость почтительности и даже учтивости мгновенно исчезла: перед принцем стояла оскорбленная женщина, и ясно было, что эта оскорбленная женщина убеждена в его нечестности.
Она заговорила с гневным и даже презрительным выражением, отчеканивая каждое слово: