«Итак, – думала Клелия, – он теперь пленник и к тому же – пленник своих врагов; ведь граф Моска, будь он даже ангелом, втайне должен радоваться его заключению в крепость».
В кордегардии раздался взрыв грубого смеха.
– Джакопо, – взволнованно спросила она бригадира, – что там происходит?
– Генерал спросил арестованного, за что он ударил Барбоне; монсиньор Фабрицио спокойно ответил:
«Он назвал меня убийцей, пусть предъявит документы и грамоты, дающие ему право именовать меня таким титулом». Ну, все и засмеялись.
Один из тюремщиков, умевший писать, заменил Барбоне; Клелия увидела, как писарь вышел, отирая кровь со своей отвратительной физиономии; он безбожно ругался.
«Я этого сукина сына Фабрицио, – рычал он, – собственными своими руками прикончу. Я его не уступлю палачу» и т. д. и т. д.
Он остановился под окном канцелярии, чтобы посмотреть на Фабрицио, и стал ругаться еще крепче.
– Проходите, проходите, – сказал ему бригадир, – нельзя так ругаться при синьорине.
Барбоне поднял голову и заглянул в карету; глаза его встретились с глазами Клелии, и она вскрикнула от ужаса: такого свирепого лица ей еще не доводилось видеть вблизи.
«Он убьет Фабрицио! – подумала она. – Надо предупредить дона Чезаре».
Дон Чезаре был ее дядя, один из самых уважаемых в городе священников. Генерал Конти, его брат, исхлопотал ему должность главного тюремного духовника и эконома.
Генерал сел в карету.
– Не хочешь ли остаться дома? – спросил он дочь. – Тебе, пожалуй, долго придется ждать меня у дворцового подъезда.
Я обязан доложить обо всем этом государю.
В эту минуту из канцелярии вышел Фабрицио под конвоем трех жандармов, – его повели в назначенную ему камеру; Клелия смотрела на него и, когда он поровнялся с каретой, ответила отцу:
– Я поеду с вами.
Фабрицио, услышав эти слова, прозвучавшие возле него, поднял глаза и встретил взгляд Клелии.
Больше всего его поразило грустное выражение ее лица.
«Как она похорошела со времени нашей встречи около Комо, – думал он. – Какую глубокую мысль отражают ее черты!.. Совершенно правильно сравнивают ее с герцогиней. Что за ангельское лицо!..»
Окровавленный писарь Барбоне недаром вертелся около кареты; он остановил жестом конвоиров Фабрицио и, обогнув сзади карету, подбежал к той дверце, около которой сидел генерал.
– Арестованный позволил себе акт насилия, находясь в стенах крепости, – сказал он. – Не следует ли на основании сто пятьдесят седьмого параграфа устава заковать его на три дня в кандалы?
– Убирайтесь к дьяволу! – крикнул генерал: его и без того смущал этот арест.
Зачем доводить до крайности герцогиню и графа Моска? Как-то граф еще взглянет на это дело?
В сущности убийство какого-то Джилетти – пустяк, и раздули его только с помощью интриг.
Во время этого краткого диалога Фабрицио стоял посреди конвойных как воплощение гордости и благородства; тонкие изящные черты его лица, презрительная улыбка, блуждавшая на губах, представляли чудесный контраст с грубыми физиономиями жандармов, обступивших его.
Но все это было, так сказать, внешней стороной его облика, взгляд же его выражал восторженное изумление перед чистой красотой Клелии.
В глубокой задумчивости она все еще смотрела из окна кареты; он поклонился ей с почтительной полуулыбкой и через мгновение сказал:
– Кажется, синьорина, я когда-то имел честь встретиться с вами около одного озера и тоже в окружении жандармов.
Клелия покраснела и от смущения не могла ответить ни слова.
«Сколько благородства в его лице, а вокруг него такие грубые люди», – думала она в ту минуту, когда Фабрицио заговорил с нею.
Глубокое сострадание и, можно сказать, почти нежность охватили ее, лишив находчивости, необходимой для ответа.
Но тут с грохотом отодвинули засов главных крепостных ворот, – карета его превосходительства ждала уже больше минуты.
Под каменным сводом шум отдавался так гулко, что Фабрицио все равно не услыхал бы, если б Клелия даже нашла для ответа хоть слово.
Лишь только проехали подъемный мост, лошади взяли крупной рысью, и, сидя в карете, Клелия мысленно говорила себе:
«Наверное, я показалась ему очень глупой, – и вдруг добавила: – Нет, не только глупой. Он, несомненно, подумал, что у меня низкая душа и не ответила я из-за того, что он арестант, а я дочь коменданта крепости».
Эта мысль была нестерпима для Клелии, девушки с возвышенной душой.
«Ах, как я гадко поступила, – продолжала она корить себя. – А ведь, когда мы впервые встретились „тоже в окружении жандармов“, как он сказал, я была под арестом, я он оказал мне услугу, избавил от очень большой неприятности.
Да, надо сознаться, я поступила просто ужасно: тут были и грубость и неблагодарность.
Бедный юноша?
Теперь он в несчастье и ото всех будет видеть только неблагодарность.
А он еще сказал мне тогда: „Удостойте запомнить мое имя!“ Как он должен презирать меня сейчас.
Почему было не ответить хоть каким-нибудь учтивым словом!
Да, надо признаться, я поступила жестоко.
Если б его матушка не предложила мне тогда сесть к ним в коляску, я вынуждена была бы идти пешком по пыльной дороге под конвоем жандармов, и даже еще хуже: сесть на лошадь одного из конвойных, позади него; тогда мой отец был тоже арестован, и я была беззащитна.
Да, я поступила гадко.
И такой человек, как он, должен очень больно это почувствовать.
Какой контраст между его благородством и моим низким поступком.
Сколько в нем достоинства!
Какое спокойствие!