С каким-то скорбным удовольствием он тщательно снял копию с этих двух документов и послал их герцогине.
Он ломал себе голову, стараясь угадать план будущих действий любимой женщины.
«Да она и сама еще этого не знает, – думал он. – Одно бесспорно: она объявила мне свое решение и ни за что на свете не отступится от него».
И он чувствовал себя еще несчастнее от того, что ни в чем не мог обвинить герцогиню.
«Она оказала мне милость, полюбив меня, а теперь разлюбила за мою ошибку, хотя и невольную, но такую, которая может привести к ужасным последствиям. Какое же право я имею роптать?»
На следующее утро граф узнал, что герцогиня возобновила светскую жизнь: накануне она посетила все дома, где был приемный день.
Что с ним будет, если они встретятся в каком-нибудь салоне?
Как говорить с ней?
Какого тона держаться?
А разве можно не заговорить?
Следующий день был мрачным: повсюду распространились слухи, что Фабрицио казнят; весь город пришел в волнение.
Прибавляли, что принц, в уважение к знатному имени осужденного, соблаговолил назначить казнь через отсечение головы.
«Это я его убийца, – думал граф. – Теперь для меня уже нет надежды когда-нибудь увидеться с герцогиней».
Вопреки этому логичному рассуждению, он не выдержал и три раза прошел мимо ее дверей. Правда, чтобы не привлекать к себе внимания, он отправился к ее дворцу пешком.
В отчаянии он даже решился написать ей.
Дважды он посылал за Расси; фискал не явился.
«Мерзавец изменил мне», – подумал граф.
На следующее утро три важные новости взволновали все высшее общество Пармы и даже простых горожан.
О предстоящей казни Фабрицио говорили уже с полной уверенностью; весьма странным добавлением к первой была вторая новость, что герцогиня отнюдь не выказывает отчаяния.
Судя по ее поведению, она даже не очень жалеет своего юного возлюбленного; зато она с искуснейшим кокетством пользуется интересной бледностью, вызванной каким-то серьезным недомоганием, совпавшим с арестом Фабрицио.
По этим признакам буржуа лишний раз убедились в черствой бессердечности великосветских дам.
Несомненно только из приличия, как бы принося жертву праху Фабрицио, герцогиня порвала с графом Моска.
Какая безнравственность! – возмущались пармские янсенисты.
Мало того, – событие просто невероятное! – герцогиня благосклонно выслушивала комплименты молодых красавцев придворных.
Среди прочих странностей ее поведения заметили, что она превесело беседовала с графом Бальди, любовником маркизы Раверси, и подшучивала над его частыми поездками в поместье Веллейя.
Мелких буржуа и простой народ приводила в негодование казнь Фабрицио, которую эти славные люди приписывали ревности графа Моска.
При дворе тоже много уделяли внимания графу, но там высмеивали его.
В самом деле, третьей из важных новостей, о коих мы возвестили, оказалась отставка графа: все смеялись над одураченным любовником, который в почтенном возрасте пятидесяти шести лет пожертвовал великолепным положением, скорбя о разлуке с бессердечной кокеткой, хотя она уже давно предпочла ему молодого возлюбленного.
Только у архиепископа хватило ума или, вернее, чуткости понять, что чувство чести не позволяло графу остаться премьер-министром в стране, где собрались, даже не спросив его совета, отрубить голову юноше, которому он покровительствовал.
Новость об отставке графа сразу исцелила генерала Фабио Конти от подагры, о чем мы расскажем позднее, когда будем описывать, как несчастный Фабрицио проводил время в крепости, пока весь город старался узнать день и час его казни.
На следующий день к графу явился Бруно, верный его слуга, которого он послал в Болонью; увидев его, граф на мгновенье растрогался: он вспомнил, что чувствовал себя счастливым, когда отправлял этого человека в Болонью, почти в согласии с герцогиней.
Бруно вернулся, ничего не узнав в Болонье: он не мог разыскать Лодовико, ибо подеста селения Кастельнуово держал его в тюрьме.
– Я снова пошлю вас в Болонью, – сказал граф, – надо доставить герцогине печальное удовольствие узнать подробности о несчастье, постигшем Фабрицио.
Обратитесь к бригадиру, начальнику жандармского поста в Кастельнуово…
– Нет, нет! – воскликнул граф, прерывая свои указания, – лучше поезжайте немедленно в Ломбардию, раздайте побольше денег всем нашим агентам.
Цель моя – получить от них самые ободряющие сведения.
Бруно прекрасно понял смысл этого поручения и принялся писать себе подорожную.
Когда граф давал ему последние наставления, принесли письмо, несомненно лживое, но написанное в таких выражениях, как будто любящий друг просил о дружеской помощи.
Другом этим был не кто иной, как сам принц.
Услыхав о намерениях графа Моска подать в отставку, он умолял своего друга не покидать министерского поста; он просил об этом во имя дружбы и опасностей, грозящих отечеству, и приказывал, как повелитель.
Он добавлял, что*** король предоставил в его распоряжение два королевских ордена – один из них принц берет себе, а второй посылает своему дорогому другу графу Моска.
– Из-за этого скота все мои несчастья! – в бешенстве воскликнул граф, повергнув Бруно в изумление. – И он еще пытается обольстить меня такими же лицемерными фразами, какие мы вместе с ним сочиняли, чтобы поймать на удочку какого-нибудь дурака!
Он написал ответ, в котором отказывался от пожалованного ордена, ссылаясь на состояние своего здоровья, не дающее ему надежды еще долго выполнять тяжкие обязанности министра.
Он был взбешен.
Через минуту доложили о фискале Расси. Министр обошелся с ним пренебрежительно.
– Ну-с!
Я сделал вас дворянином, и поэтому вы сразу же обнаглели!
Почему вы не явились вчера исполнить свой прямой долг – поблагодарить меня, господин невежа?
Расси был неуязвим для оскорблений: принц ежедневно говорил с ним таким тоном. Но ему хотелось стать бароном, и он очень умно сумел оправдаться.
Ему легко было это сделать.