– Нет, я это так не оставлю.
Я настаиваю, чтобы вы рассказали все начистоту.
Я должна знать, что у вас на уме.
– А если я откажусь? Решительно и категорически. Если я не соглашусь с вами и отвечу, что мне нечего рассказывать, что тогда?
– Тогда я не поверю вам.
Довольно увиливать.
Я должна все знать.
Я не уйду до тех пор, пока вы не скажете, что думаете обо мне и почему.
Она вошла в маленькое купе и уселась рядом со мной на узком бархатном сиденье, так близко, что складки ее твидовой юбки (пальто она сняла) скользнули по моей ноге.
Меня окутал ее сладкий запах (она пользовалась чудными духами, кажется «Violette Ideale»), и моя рука невольно придвинулась к ней на несколько дюймов.
Она устремила на меня напряженный прямой взгляд, который в других условиях показался бы мне чарующим, но сейчас лишь вселял тревогу и заставлял смущенно отводить глаза.
Не дождавшись от меня ответа, она с решительной настойчивостью снова взялась за свое:
– Послушайте, полковник Эннсли, сколько еще это будет продолжаться?
Я хочу услышать объяснения и услышу их.
Почему вы обо мне думаете плохо?
– Почему вы так решили? – Я попытался уклониться от ответа. Не вышло.
– Я не могу ошибаться.
Я сама слышала, как вы говорили моей горничной, что не хотите иметь с нами ничего общего, что мы вам не чета.
Почему?
Чем я отличаюсь от… остального вашего мира, давайте это так назовем?
– Ничем, насколько я вижу.
Во всяком случае вы бы вписались в любое, даже в высшее общество.
– И все же я вам «не ровня».
Я что, жулик, обманщик, мошенник, побирушка?
Или я каким-то образом лишилась своих прав, своего доброго имени, своего положения в обществе, в вашем мире?
Я молчал, угрюмо и упрямо.
Она нашла во мне слабину и видела ей только одно объяснение.
Она догадалась, что мне что-то известно.
Нечто неприятное для нее.
Но ей этого было мало. Она намерилась пробить стену моей сдержанности, побороть мою немногословность и выудить из меня признание, хочу я того или нет.
– Вы мне не откажете.
Я хочу знать худшее, у меня есть на то причины.
– Зачем вы меня к этому подталкиваете? – Я подобрался, чтобы казаться решительным и непоколебимым.
Ее лицо, ее фиалковые глаза исподволь околдовывали меня, лишали сил, и все же я был полон решимости не сдаваться.
– Если вы расскажете, почему так плохо обо мне думаете, я смогу оправдаться или, во всяком случае, объяснить то, что, как вам кажется, опорочило меня.
– Вы признаете, что вас что-то опорочило?
Я такого не говорил.
– Тогда почему вы меня осуждаете?
А вы меня осуждаете, в этом я уверена, – требовательно прибавила она, когда я отрицающе повел рукой. – Вы считаете, что ведете себя со мной благородно, по-мужски? Как подобает джентльмену, человеку чести?
Как вам не совестно!
– Некоторые люди слишком легко рассуждают о совести или бросаются этим словом, как пустым, бессмысленным набором звуков, – строго произнес я.
– Вы хотите сказать, что у меня нет совести? Или что мне должно быть стыдно?
– После того, что вы сделали, да! – выпалил я.
– А что я сделала?
Что вы знаете об этом или о том, что меня к этому привело?
Как смеете вы судить меня, не зная обо мне ничего? Не имея даже намека на доказательства? – Она вскочила и шагнула к двери, где остановилась и резко развернулась, как загнанный зверь.
– У меня самое лучшее доказательство. Ваши же слова.
Я слышал, как вы разговаривали с горничной в Кале.
– Полковник Эннсли подслушивал?
Фу!