Пьер и Жан
I
Ах, черт! -- вырвалось вдруг у старика Ролана. Уже с четверть часа он пребывал в полной неподвижности, не спуская глаз с воды, и только время от времени слегка дергал удочку, уходившую в морскую глубь.
Госпожа Ролан, дремавшая на корме рядом с г-жой Роземильи, приглашенной семейством Ролан на рыбную ловлю, очнулась и повернула голову к мужу.
-- Что это?.. что это?..
Жером!
Тот отвечал со злостью:
-- Да совсем не клюет!
С самого полудня я так ничего и не поймал.
Рыбу ловить надо только в мужской компании, -- из-за женщин всегда выезжаешь слишком поздно.
Оба его сына, Пьер и Жан, дружно расхохотались. Они сидели -- один у левого, другой у правого борта -- и тоже удили, намотав лесу на указательный палец. -- Папа, -- заметил Жан, -- ты не очень-то любезен с нашей гостьей.
Господин Ролан сконфузился и начал извиняться:
-- Прошу прощения, госпожа Роземильи, такой уж у меня характер.
Я приглашаю дам, потому что люблю их общество, но стоит мне очутиться на воде, и я обо всем забываю, кроме рыбы.
Госпожа Ролан, стряхнув с себя дремоту, мечтательно смотрела на морскую гладь и прибрежные скалы.
-- Но улов-то ведь богатый, -- заметила она.
Муж отрицательно покачал головой. Однако он бросил благосклонный взгляд на корзину, где рыба, наловленная им и сыновьями, еще слабо трепетала, еле шурша клейкой чешуей, подрагивая плавниками и беспомощно, вяло хватая смертельный для нее воздух судорожными глотками.
Поставив корзину между ног, старик Ролан наклонил ее и сдвинул серебристую груду к самому краю, чтобы разглядеть рыбу, лежавшую на дне; рыба сильнее забилась в предсмертном трепете, и из переполненной корзины потянуло крепким запахом, острым зловонием свежего морского улова.
Старый рыболов с наслаждением вдохнул этот запах, словно нюхал благоухающую розу.
-- Пахнет-то как, черт возьми! -- воскликнул он; потом добавил: -- Ну, доктор, сколько ты поймал?
Его старший сын Пьер, лет тридцати, безбородый и безусый, с черными баками, подстриженными, как у чиновника, отвечал:
-- О, самые пустяки, штуки три-четыре.
Отец повернулся к младшему:
-- А ты, Жан?
Жан, высокий блондин с густой бородкой, намного моложе брата, ответил с улыбкой:
-- Да почти то же, что и Пьер, -- четыре или пять.
Они каждый раз прибегали к этой лжи, приводившей старика Ролана в восхищение.
Он намотал лесу на уключину и, скрестив руки, заявил:
-- Никогда больше не буду удить после полудня.
Десять пробило -- и баста!
Она больше не клюет, подлая, она изволит нежиться на солнышке.
Старик оглядывал море с довольным видом собственника.
В прошлом он был владельцем небольшого ювелирного магазина в Париже; страсть к воде и рыбной ловле оторвала его от прилавка, как только скромные сбережения позволили семье существовать на ренту.
Он удалился на покой в Гавр, купил рыбачью лодку и стал моряком-любителем.
Оба его сына, Пьер и Жан, остались в Париже заканчивать образование, но приезжали домой на каникулы и принимали участие в развлечениях отца.
Пьер был на пять лет старше Жана. По окончании коллежа он поочередно брался за самые разнообразные профессии: он перепробовал их с полдюжины одну за другой, быстро разочаровывался в каждой и тотчас же начинал возиться с новыми планами.
В конце концов его прельстила медицина, он с большим жаром принялся за дело и только что, после сравнительно недолгих занятий, по особому разрешению министра, раньше срока получил звание доктора, он был человек восторженный, умный, непостоянный, но настойчивый, склонный увлекаться утопиями и философскими идеями.
Братья являли собой полную противоположность и по наружности, и по внутреннему складу. Младший, Жан -- блондин, был ровного, спокойного нрава; Пьер -- брюнет, был необуздан и обидчив. Жан окончил юридический факультет и получил диплом кандидата прав, а Пьер-диплом врача.
Теперь они оба отдыхали дома в надежде обосноваться в Гавре, если здесь подвернется что-нибудь подходящее.
Скрытая зависть, та дремлющая зависть, которая почти неощутимо растет между братьями или сестрами до возмужалости и внезапно прорывается при женитьбе или особой удаче одного из них, заставляла обоих держаться настороже и подстрекала на беззлобное соперничество.
Конечно, они любили друг друга, но в то же время ревниво следили один за другим.
Когда родился Жан, пятилетний Пьер с неприязнью избалованного звереныша смотрел на другого звереныша, неожиданно появившегося в объятиях отца и матери, окруженного любовью и лаской.
Жан с детских лет был образцом кротости, доброты и послушания, и Пьер с раздражением слушал беспрестанные похвалы этому толстому мальчугану, кротость которого казалась ему вялостью, доброта -- глупостью, а доверчивость -- тупоумием.
Родители их, люди непритязательные, мечтавшие о почтенной, скромной карьере для своих сыновей, упрекали Пьера за его колебания, увлечения, за безуспешные попытки, за все его бесплодные порывы к высоким идеям и мечты о блестящем поприще.
С тех пор как он стал взрослым, ему уже не твердили:
"Смотри на Жана и бери с него пример". Но каждый раз, когда при нем говорили:
"Жан поступил так, Жан поступил этак", -- он хорошо понимал смысл этих слов и скрытый в них намек.
Мать их, любящая порядок во всем, бережливая, несколько сентиментальная женщина, которая провела всю жизнь за кассой, но сохранила чувствительную душу, постоянно сглаживала соперничество, то и дело вспыхивавшее между ее двумя взрослыми сыновьями из-за всяких житейских мелочей.
Вдобавок с недавних пор ее смущало одно обстоятельство, грозившее разладом между братьями: этой зимой, когда ее сыновья заканчивали образование в Париже, она познакомилась с соседкой, г-жой Роземильи, вдовой капитана дальнего плавания, погибшего в море два года тому назад.
Молодая, даже совсем юная вдова, -- всего двадцати трех лет, -- была неглупа и, видимо, постигла жизнь инстинктом, как выросший на воле зверек; словно ей уже пришлось видеть, пережить, понять и взвесить все жизненные явления, она судила о них по-своему -- здраво, узко и благожелательно. Г-жа Роземильи имела обыкновение заглядывать по вечерам к гостеприимным соседям, поболтать за рукоделием и выпить чашку чаю.