Мать между тем продолжала рассказывать, вся сияя от радости.
-- И, представь, мне уступили ее за две тысячи восемьсот франков.
Запросили три тысячи, но я отторговала двести франков с условием, что заключу договор на три года, на шесть или на девять лет.
Это как раз то, что нужно Жану.
Адвокату, чтобы сделать карьеру, достаточно элегантной квартиры: это привлекает клиента, прельщает его, удерживает, внушает уважение и дает понять, что человек, который живет с таким комфортом, должен дорого ценить каждое свое слово.
Помолчав немного, она сказала:
-- Надо подыскать что-нибудь в том же роде и для тебя, Пьер. Поскромнее, конечно, ведь у тебя нет средств, но все же что-нибудь миленькое.
Вот увидишь, это тебе очень поможет.
Пьер ответил пренебрежительно:
-- Я-то добьюсь положения трудом и знаниями.
Но мать настаивала:
-- Верно, а все-таки хорошенькая квартирка тебе очень и очень поможет.
Когда подали второе блюдо, Пьер вдруг спросил:
-- Как вы познакомились с этим Марешалем?
Ролан-отец поднял голову и принялся рыться в своей памяти:
-- Постой, я что-то не припомню.
Это было так давно.
Ага, вспомнил.
Твоя мать познакомилась с ним в нашей лавке. Правда, Луиза?
Он пришел заказать какую-то вещицу, а затем начал заходить довольно часто.
Сперва был просто покупателем, а потом стал нашим другом.
Пьер, насаживая бобы на вилку, словно на вертел, продолжал расспрашивать:
-- Когда же именно завязалось это знакомство?
Ролан задумался, пытаясь припомнить, но все его усилия ни к чему не привели, и он обратился за помощью к жене:
-- Слушай, Луиза, в каком же году это было?
Ты, наверно, помнишь, у тебя такая хорошая память.
Постой, кажется... в пятьдесят пятом или пятьдесят шестом.
Да вспомни же, ты должна знать это лучше меня!
Она немного подумала, потом уверенно и спокойно проговорила:
-- Это было в пятьдесят восьмом, голубчик.
Пьеру исполнилось тогда три года.
Я отлично это помню, потому что в этот самый год у мальчика была скарлатина, и Марешаль, хотя мы еще мало его знали, был нам большой поддержкой.
Ролан воскликнул:
-- Верно, верно, это было прямо удивительно!
Твоя мать падала от усталости, я не мог бросить лавку, и он бегал в аптеку за лекарствами для тебя.
Такой отзывчивый был человек!
А когда ты поправился, как он радовался, как целовал тебя.
С тех пор мы и стали закадычными друзьями.
Словно смертоносный свинец, который ранит и разрывает тело, в душу Пьера стремительно ворвалась жестокая мысль:
"Если он знал меня раньше, чем брата, если так самоотверженно заботился обо мне, нежно любил, целовал, если из-за меня он так подружился с моими родителями, то почему же он оставил все состояние брату, а мне ничего?"
Пьер не задавал больше вопросов; он сидел за столом мрачный и скорее сосредоточенный, чем задумчивый, тая в себе новую, еще смутную тревогу, скрытые зачатки нового недуга.
Он вышел из дому раньше обычного и опять стал бродить по улицам.
Они были окутаны туманом, и от этого ночь казалась гнетущей, непроницаемой, отвратительной.
На землю точно спустился какой-то тлетворный дым.
Он плыл под газовыми фонарями и порою как будто гасил их.
Мостовые стали скользкими, как во время гололедицы; всевозможные зловония, словно выползавшие из утробы домов, смрад подвалов, помойных ям, сточных канав, кухонь бедного люда смешивались с удушливым запахом этого блуждающего тумана.
Пьер шел, сгорбившись, засунув руки в карманы; не желая оставаться на улице в такой холод, он направился к Маровско.
Старый аптекарь спал, как и в прошлый раз, и газовый рожок бодрствовал за него.
Увидев Пьера, которого он любил любовью преданной собаки, старик стряхнул дремоту, отправился за рюмками и принес "смородиновку".
-- Ну, -- спросил доктор, -- как же обстоит дело с вашей наливкой?