Поляк ответил, что четыре самых больших кафе города согласны торговать ею и что газеты "Береговой маяк" и "Гаврский семафор" устроят ей рекламу в обмен на кое-какие аптекарские товары, которыми он будет снабжать работников редакций.
После долгого молчания Маровско спросил, вступил ли Жан уже во владение наследством, и задал по этому поводу еще два-три неопределенных вопроса.
В своей ревнивой преданности Пьеру он возмущался тем, что доктору предпочли другого.
И Пьеру казалось, что он слышит мысли Маровско, угадывает, понимает, читает в его уклончивых взглядах, в неуверенном тоне голоса те слова, что вертелись у аптекаря на языке, хотя он их не произнес, да и не произнесет, -- для этого он слишком осторожен, боязлив и скрытен.
Пьер уже не сомневался в том, что старик думает:
"Вы не должны были допускать, чтобы брат принял наследство; ведь это даст повод дурно отзываться о вашей матери".
Может быть, Маровско предполагает даже, что Жан -- сын Марешаля?
Разумеется, предполагает!
Да и как же иначе? Это должно казаться ему вполне правдоподобным, вероятным, очевидным!
Разве сам он, Пьер, ее сын, -- разве он не борется вот уже три дня изо всех сил, всеми ухищрениями своего сердца, пытаясь обмануть собственный рассудок, разве он не борется против этого ужасного подозрения?
И снова потребность побыть одному, чтобы разобраться в своих мыслях, чтобы без колебаний, без слабости, решительно взглянуть в лицо этой возможной и чудовищной правде, так властно овладела им, что он поднялся, даже не выпив "смородиновки", пожал руку озадаченному аптекарю и опять вышел в туманную мглу улицы.
"Почему этот Марешаль оставил все свое состояние Жану? -спрашивал он себя.
Теперь уже не обида, не зависть заставляла его доискиваться ответа, та, не слишком благородная, но естественная зависть, которая грызла его все эти три дня и которую он пытался побороть в себе; нет, это был страх перед ужасающей мыслью, страх перед необходимостью самому поверить в то, что Жан, что его брат -- сын этого человека!
Нет, он не мог этому поверить, не мог даже задать себе такой кощунственный вопрос!
Но ему нужно было бесповоротно, раз и навсегда отделаться от этого подозрения, еще такого смутного, ни на чем не основанного.
Ему нужна была ясность, достоверность, чтобы в сердце его не осталось места для сомнений; ведь во всем мире он только свою мать и любил.
Блуждая один по темным улицам, он произведет самое тщательное расследование, проверит свои воспоминания, призовет на помощь весь свой разум, и тогда истина откроется ему.
И с этим будет покончено, он больше не станет думать об этом никогда.
И пойдет спать.
Рассуждал он так:
"Хорошо, прежде всего обратимся к фактам; затем я вспомню все, что мне известно о нем, об его обращении с братом и со мной; я переберу все причины, которые могли вызвать такое предпочтение с его стороны...
Жан при нем родился?
Да, но меня он тогда уже знал.
Если бы он любил мою мать молчаливой и бескорыстной любовью, то он предпочел бы меня; ведь именно из-за моей болезни он и стал близким другом семьи.
Итак, логически рассуждая, он должен был бы выбрать меня и любить меня больше, если только он не чувствовал почему-либо безотчетной привязанности к младшему брату, который рос на его глазах".
Отчаянно напрягая свою мысль, всю силу ума, он попытался восстановить в памяти, представить себе, понять, разгадать этого человека, с которым он встречался в течение всей своей парижской жизни, не испытывая к нему никаких чувств.
Но вскоре Пьер убедился, что ему трудно думать на ходу, что даже легкий шум его шагов мешает ему сосредоточиться, путает мысли, затуманивает память.
Чтобы проникнуть в прошлое и в неизвестные ему события зорким взглядом, от которого ничего не должно укрыться, ему нужен был полный покой, простор и безлюдие.
И он решил пойти посидеть на молу, как в тот вечер, когда он встретился там с Жаном.
Приближаясь к порту, он услышал с моря горестный и протяжный стон, похожий на мычание быка, но более громкий, зловещий.
Это был вопль сирены, вопль кораблей, заблудившихся в тумане.
Дрожь пробежала у него по телу, сердце замерло, так сильно отдался в его душе, в его нервах этот крик о помощи, как будто вырвавшийся у него самого.
Где-то немного дальше застонал другой такой же голос, а совсем близко портовая сирена испустила в ответ душераздирающий вой.
Пьер, широко шагая, дошел до мола, не думая больше ни о чем, радуясь тому, что его поглотила угрюмая ревущая тьма.
Усевшись на конце мола, он закрыл глаза, чтобы не видеть ни затянутых мглой электрических фонарей, ночью открывающих доступ в порт, ни красных огней маяка на южном молу, едва, впрочем, различимых.
Потом, повернувшись вполоборота, он облокотился на гранит и спрятал лицо Б ладони.
Мысль его повторяла имя, которого не произносили уста:
"Марешаль! Марешаль! -- как бы призывая, воскрешая, заклиная тень этого человека.
И вдруг на черном фоне, за опущенными веками Пьер увидел Марешаля, каким он знал его. Это был человек лет шестидесяти, среднего роста, с седой остроконечной бородкой, с густыми седыми бровями.
У него были добрые серые глаза и скромные манеры. Он производил впечатление славного, простого, ласкового в обращении человека.
Он называл Пьера и Жана "милые дети", никогда, казалось, не отдавал ни одному из них предпочтения перед другим и часто приглашал их обоих к обеду.
С упорством охотничьей собаки, которая идет по выдыхающемуся следу, Пьер восстанавливал в памяти слова, жесты, звук голоса, самый взгляд этого человека, исчезнувшего с лица земли.
Мало-помалу он полностью воссоздал облик Марешаля, каким он видел его в квартире на улице Тронше, где старый друг семьи принимал у себя обоих братьев.
В доме были две служанки, обе уже старые, и они, должно быть, издавна привыкли говорить "господин Пьер" и "господин Жан".
Марешаль протягивал руки входившим молодым людям -- Пьеру правую, Жану левую, или наоборот, как случится.
-- Здравствуйте, детки, -- говорил он -- Как поживают ваши родители?
Мне ведь они никогда не пишут.
Беседа велась неторопливо, запросто, о самых обыкновенных вещах.
Марешаль, не отличаясь выдающимся умом, был человек большого обаяния, воспитанный, приятный в обращении.
Несомненно, он был для них добрым другом, одним из тех добрых друзей, о которых и не задумываются, до того в них уверены.