У Ролана не было своего мнения.
-- Я ни о чем не хочу слышать, -- твердил он -- Я посмотрю, когда все будет готово.
Госпожа Ролан обратилась за советом к старшему сыну:
-- Ну, а ты, Пьер? Что ты думаешь об этом?
Нервы у него были так натянуты, что он чуть было не выругался.
Он все же ответил, но сухим тоном, в котором сквозило раздражение:
-- Я полностью разделяю мнение Жана.
Я люблю только простоту; простота в вопросах вкуса -- то же, что прямота в характере человека.
Мать возразила:
-- Не забудь, что мы живем в городе коммерсантов, где хороший вкус мало кем ценится.
Пьер ответил:
-- Так что же?
Разве это причина, чтобы подражать дуракам?
Если мои сограждане глупы или нечестны, разве я обязан брать с них пример?
Ведь не согрешит женщина только потому, что у ее соседок есть любовники.
-- Ну и доводы у тебя, -- рассмеялся Жан, -- прямо изречения какого-нибудь моралиста.
Пьер ничего не ответил.
Мать и брат опять заговорили о мебели и обивке.
Он глядел на них так же, как утром, перед отъездом в Трувиль, смотрел на мать; он глядел на них, как посторонний наблюдатель, и ему в самом деле казалось, что он попал в чужую семью.
Отец в особенности поражал его и своей внешностью, и поведением.
Этот толстяк, обрюзглый, самодовольный и тупой, его отец, его, Пьера!
Нет, нет, Жан ничем не похож на него.
Его семья!
В течение двух дней чужая, злокозненная рука, рука умершего, разорвала, уничтожила все узы, связывавшие этих четырех людей.
Все кончено, все разрушено.
У него нет больше матери, потому что он не может по-прежнему любить ее с тем преданным, нежным и благоговейным уважением, в каком нуждается сердце сына; у него больше нет брата, потому что брат-сын чужого человека; оставался только отец, этот толстый старик, которого он любить не мог, как ни старался.
И он вдруг спросил:
-- Скажи, мама, ты нашла портрет?
Она удивленно раскрыла глаза:
-- Какой портрет?
-- Портрет Марешаля.
-- Нет... то есть да... я не искала его, но, кажется, знаю, где он.
-- О чем вы -- спросил Ролан.
Пьер отвечал:
-- Мы говорим о миниатюре с портретом Марешаля, который когда-то "стоял у нас в гостиной в Париже.
Я подумал, что Жану будет приятно иметь его.
Ролан воскликнул:
-- Как же, как же, отлично помню его и даже видел на прошлой неделе.
Твоя мать вынула его из секретера, когда приводила в порядок свои бумаги Это было в четверг или в пятницу Помнишь, Луиза?
Я как раз брился, а ты достала портрет из ящика и положила около себя на стул, вместе с пачкой писем, потом ты половину писем сожгла Как странно, что всего за два-три дня до получения Жаном наследства ты держала в руках этот портрет Я бы сказал, что это предчувствие, если бы верил в них.
Госпожа Ролан спокойно ответила:
-- Да, да, я знаю, где портрет, сейчас принесу.
Итак, она солгала.
Она солгала не далее чем утром, ответив на вопрос сына, что сталось с портретом:
"Что-то не припомню... наверно, он у меня, в секретере".
Она видела портрет, прикасалась к нему, брала его в руке и рассматривала всего несколько дней тому назад и вновь спрятала в потайной ящик вместе с письмами, его письмами к ней.
Пьер смотрел на свою мать, солгавшую ему. Он смотрел на нее с исступленным гневом сына, обманутого, обворованного в священной любви к ней, и с ревностью мужчины, который долго был слеп и обнаружил наконец позорную измену.
Будь он мужем этой женщины, он схватил бы ее за руки, за плечи, за волосы, бросил бы наземь, ударил, избил, растоптал бы ее.
А он ничего не мог ни сказать, ни сделать, ни выразить, ни открыть Он был ее сыном, ему не за что было мстить, ведь не его обманули.
Нет, она обманула и сына в его любви, в его благоговейном почитании.