-- Нет, я не замечаю в ней никакой перемены.
Ролан рассердился:
-- Да ведь это же слепому видно!
Что толку в том, что ты доктор, если не видишь даже, что мать нездорова?
Посмотри-ка, ну посмотри же на нее!
Да тут подохнешь, пока этот доктор что-нибудь заметит!
Госпожа Ролан стала задыхаться, в лице у нее не было ни кровинки. -- Ей дурно! -- крикнул Ролан.
-- Нет... нет... ничего... сейчас пройдет... ничего.
Пьер подошел к матери и, глядя на нее в упор, спросил:
-- Что с тобой?
Она повторяла прерывистым шепотом:
-- Да ничего... ничего... уверяю тебя... ничего.
Ролан побежал за уксусом и, вернувшись, протянул пузырек сыну:
-- На, держи... да помоги же ей!
Ты хоть пульс-то пощупал?
Пьер нагнулся к матери, чтобы пощупать пульс, но она так резко отдернула руку, что ударилась о соседний стул.
-- Если ты больна, -- сказал Пьер холодно, -- то дай мне осмотреть тебя.
Тогда она протянула руку.
Рука была горячая, пульс бился неровно и учащенно.
Он пробормотал: -- Ты в самом деле больна.
Надо принять что-нибудь успокаивающее.
Я напишу тебе рецепт.
Он начал писать, нагнувшись над бумагой, но вдруг услышал негромкие частые вздохи, всхлипывания, звук сдерживаемых рыданий.
Он обернулся: она плакала, закрыв лицо руками.
Ролан растерянно спрашивал:
-- Луиза, Луиза, что с тобой?
Что с тобой такое?
Она не отвечала и продолжала безутешно рыдать.
Муж пытался отнять ее руки от лица, но она противилась, повторяя:
-- Нет, нет, нет!
Он повернулся к сыну:
-- Да что с ней?
Я никогда не видел ее такой.
-- Ничего страшного, -- ответил Пьер, -- просто нервный припадок.
Ему становилось легче при виде терзаний матери, и гнев его остывал, словно эти слезы смягчали ее позорную вину.
Он смотрел на нее, как судья, удовлетворенный делом своих рук.
Но вдруг она вскочила и бросилась к двери так внезапно и неожиданно, что ни Ролан, ни Пьер не успели остановить ее; она убежала в спальню и заперлась.
Ролан и Пьер остались одни.
-- Ты понимаешь что-нибудь? -- спросил Ролан.
-- Да, -- ответил сын, -- это просто легкое расстройство нервов, которое часто дает себя знать в мамином возрасте. Такие припадки могут повториться.
Действительно, они стали повторяться у нее почти каждый день, и Пьер умел вызывать их по своему желанию, точно владея тайной ее странного, неведомого недуга.
Он подстерегал на ее лице выражение покоя и с изощренностью палача одним каким-нибудь словом пробуждал затихшую на мгновение боль.
Но и он страдал, и не меньше, чем она!
Он жестоко страдал оттого, что больше не любил ее, не уважал, оттого, что мучил ее.
Разбередив кровоточащую рану, нанесенную им сердцу женщины и матери, насладившись ее мукой и отчаянием, он уходил из дому и долго бродил по городу, терзаясь раскаянием, мучаясь жалостью, скорбя о том, что так унизил ее своим сыновним презрением. Уж лучше броситься в море, утопиться, чтобы положить конец всему!
С какой радостью он теперь простил бы ее!
Но это было выше его сил, он не мог забыть.
Если бы хоть не мучить ее больше; но и этого он не мог, -- он сам мучился по-прежнему.
Он приходил к семейному обеду, полный добрых намерения, но как только видел ее, как только встречал ее взгляд, прежде такой прямой и честный, а теперь виноватый, испуганный и растерянный, он помимо своей воли наносил ей новые удары, не в состоянии удержать предательских слов, просившихся на уста.
Постыдная тайна, известная только им двоим, подстрекала его.