Но он пожимал плечами и продолжал грести.
Госпожа Роземильи, казалось, ничего не видела, не понимала, не слышала.
Ее белокурая головка при каждом толчке откидывалась назад быстрым, красивым движением, и на ее висках разлетались завитки волос.
Но вот Ролан воскликнул:
"Смотрите-ка, нас нагоняет "Принц Альберт"!
Все оглянулись.
Длинный низкий пароход из Саутгемптона приближался полным ходом; у него были две наклоненные назад трубы, желтые, круглые, как щеки, кожухи над колесами, а над переполненной пассажирами палубой реяли раскрытые зонтики.
Колеса быстро вращались, с шумом вспенивая воду, и казалось, что это гонец, который спешит изо всех сил; прямой нос рассекал поверхность моря, вздымая две тонкие и прозрачные струи, скользившие вдоль бортов.
Когда "Принц Альберт" приблизился к "Жемчужине", старик Ролан приподнял шляпу, дамы замахали платочками, и несколько зонтиков, колыхнувшись, ответили на это приветствие; затем судно удалилось, оставив за собой на ровной и блестящей поверхности моря легкую зыбь.
Видны были и другие корабли, окутанные клубами дыма, стремившиеся со всех сторон к короткому белому молу, за которым, словно в пасти, они исчезали один за другим.
И рыбачьи лодки, и большие парусники с легкими мачтами, скользящие на фоне неба, влекомые едва 'заметными буксирами, -- все они быстро или медленно приближались к этому прожорливому чудовищу, которое порою, словно пресытясь, изрыгало в открытое море новую флотилию пакетботов, бригов, шхун, трехмачтовиков со сложным сплетением снастей.
Торопливые пароходы разбегались вправо и влево по плоскому лону океана, а парусники, покинутые маленькими буксирами, стояли недвижно, облекаясь с грот-марса до брам-стеньги в паруса, то белые, то коричневые, казавшиеся алыми в лучах заката.
Госпожа Ролан, полузакрыв глаза, прошептала:
-- Ах, боже мой, как море красиво!
Госпожа Роземильи ответила глубоким вздохом без всякого, впрочем, оттенка печали:
-- Да, но иногда оно причиняет немало зла.
Ролан воскликнул:
-- Смотрите-ка, "Нормандия" входит в порт.
Ну и громадина!
Потом, указывая на противоположный берег, по ту сторону устья Сены, он пустился в объяснения; сообщил, что устье шириной в двадцать километров; показал Виллервиль, Трувиль, Ульгат, Люк, Арроманш, и реку Кан, и скалы Кальвадоса, опасные для судов вплоть до самого Шербура.
Далее он рассказал о песчаных отмелях Сены, которые перемещаются при каждом приливе, чем сбивают с толку даже лоцманов из Кийбефа, если те ежедневно не проверяют фарватер в Ла-Манше.
Упомянул о том, что Гавр отделяет Нижнюю Нормандию 'от Верхней; что в Нижней Нормандии пастбища, луга и поля отлогого берега спускаются к самому морю.
Берег Верхней Нормандии, наоборот, почти отвесный: это высокий, величественный кряж, весь в зубцах и выемках; он тянется до Дюнкерка как бы огромной белой стеной, в каждой расщелине которой приютилось селение или порт -- Этрета, Фекан, Сен-Валери, Ле-Трепор, Дьеп и так далее.
Женщины не слушали Ролана; они отдавались приятному оцепенению, созерцая океан, на котором, словно звери вокруг своего логовища, суетились корабли; обе они молчали, слегка подавленные беспредельной ширью неба и воды, зачарованные картиной великолепного заката.
Один Ролан говорил без умолку, он был не из тех, кого легко вывести из равновесия.
Но женщины наделены большей впечатлительностью, и порой ненужная болтовня оскорбляет их слух, как грубое слово.
Пьер и Жан, уже не думая о соревновании, гребли размеренно, и "Жемчужина", такая крошечная рядом с большими судами, медленно приближалась к порту.
Когда она причалила, матрос Папагри, поджидавший ее, протянул дамам руку, помог им сойти на берег, и все направились в город.
Множество гуляющих, которые, как обычно в часы прилива, толпились на молу, также расходились по домам.
Госпожа Ролан и г-жа Роземильи шли впереди, трое мужчин следовали за ними.
Поднимаясь по Парижской улице, дамы останавливались иногда перед модным магазином или перед витриной ювелира; полюбовавшись шляпкой или ожерельем, они обменивались замечаниями и шли дальше.
Перед площадью Биржи старик Ролан, по своему обыкновению, остановился взглянуть на торговую гавань, полную кораблей, и на примыкающие к ней другие гавани, где стояли бок о бок в четыре-пять рядов огромные суда.
Пристани тянулись на несколько километров; бесчисленные мачты, реи, флагштоки, снасти придавали этому водоему, расположенному посреди города, сходство с густым сухостойным лесом.
А над этим безлиственным лесом кружили морские чайки, подстерегая мгновение, чтобы камнем упасть на выкидываемые в море отбросы; юнга, прикрепляющий блок к верхушке бом-брамсели, казалось, забрался туда за птичьими гнездами.
-- Может быть, вы пообедаете с нами запросто и проведете у нас вечер? -- спросила г-жа Ролан г-жу Роземильи.
-- С удовольствием; принимаю без церемоний.
Мне было бы грустно остаться сегодня в полном одиночестве.
Пьер, который невольно злился на молодую женщину за ее равнодушие к нему, услыхав эти слова, проворчал:
"Ну, теперь вдову не выживешь".
Уже несколько дней, как он стал именовать ее "вдовой".
В самом слове не было ничего обидного, но оно сердило Жана, -- тон, которым его произносил Пьер, казался ему злобным и оскорбительным.
Мужчины остаток пути прошли молча.
Роланы жили на улице Прекрасной Нормандки в небольшом трехэтажном доме.
Жозефина, девушка лет девятнадцати, взятая прямо из деревни ради экономии, с характерным для крестьянки удивленным и тупым выражением лица отворила дверь, заперла ее, поднялась следом за хозяевами в гостиную, расположенную во втором этаже, и только тогда доложила:
-- Какой-то господин заходил три раза.
Ролан-отец, обращавшийся к служанке не иначе, как с криком и руганью, рявкнул:
-- Кто еще там приходил, чучело ты этакое!
Жозефина, которую нимало не смущали окрики хозяина, ответила:
-- Господин от нотариуса.
-- От какого нотариуса?