Посетители -- лавочники и рабочие -требовали пива, смеялись, кричали, и сам хозяин сбился с ног, перебегая от столика к столику, унося пустые кружки и возвращая их с пеной до краев.
Найдя себе место неподалеку от стойки, Пьер уселся и стал ждать, надеясь, что служанка заметит его и узнает.
Но она пробегала мимо, кокетливо покачиваясь, шурша юбкой, семеня ножками, и ни разу не взглянула на него.
В конце концов он постучал монетой о стол. Она подбежала:
-- Что угодно, сударь?
Она не смотрела на него, поглощенная подсчетом поданных напитков.
-- Вот тебе на! -- заметил он -- Разве так здороваются с друзьями?
Она взглянула на него и сказала торопливо: -- Ах, это вы!
Сегодня вы интересный.
Но только мне некогда.
Вам кружку пива?
-- Да.
Когда она принесла пиво, он проговорил:
-- Я пришел проститься с тобой.
Я уезжаю.
Она равнодушно ответила:
-- Вот как!
Куда же?
-- В Америку.
-- Говорят, это чудесная страна.
Только и всего.
И дернуло же его заводить с нею разговор в такой день, когда кафе переполнено!
Тогда Пьер направился к морю.
Дойдя до мола, он увидел "Жемчужину", на которой возвращались на берег его отец и капитан Босир.
Матрос Папагри греб, а друзья-рыболовы, сидя на корме, попыхивали трубками, и лица их так и сияли довольством и благодушием.
Глядя на них с мола, доктор подумал:
"Блаженны нищие духом".
Он сел на одну из скамей у волнореза, в надежде подремать, забыться, уйти в тупое оцепенение.
Когда вечером он вернулся домой, мать сказала ему, не решаясь поднять на него глаза:
-- Тебе к отъезду понадобится бездна вещей, и я в некотором затруднении.
Я уже заказала тебе белье и условилась с портным относительно платья; но, может быть, нужно еще что-нибудь, чего я не знаю?
Он открыл было рот, чтобы ответить:
"Нет, мне ничего не нужно".
Но тут же подумал, что ему необходимо, по крайней мере, прилично одеться, и ровным голосом ответил:
-- Я еще точно не знаю, справлюсь в Компании.
Он так и сделал, и ему дали список необходимых вещей.
Принимая этот список из его рук, мать в первый раз за долгое время взглянула на него, и в ее глазах было такое покорное, кроткие и молящее выражение, словно у побитой собаки, которая просит пощады.
Первого октября "Лотарингия" прибыла из Сен-Назэра в Гаврский порт с тем, чтобы седьмого числа того же месяца уйти к месту назначения, в Нью-Йорк, и Пьеру Ролану предстояло перебраться в тесную плавучую каморку, где отныне будет заточена его жизнь.
На другой день, выходя из дому, он столкнулся на лестнице с поджидавшей его матерью.
-- Хочешь, я помогу тебе устроиться на пароходе? -- еле внятно спросила она.
-- Нет, спасибо, все уже сделано.
Она прошептала:
-- Мне так хотелось бы взглянуть на твою каюту.
-- Не стоит.
Там очень неуютно и тесно.
Он прошел мимо, она же прислонилась к стене, сраженная, мертвенно бледная.
Ролан, уже успевший посетить "Лотарингию", за обедом шумно восторгался ее великолепием и не мог надивиться, что жена не проявляет желания осмотреть пароход, на котором уезжает их сын.
В последующие дни Пьер почти не виделся с родными.
Он был угрюм, раздражителен, груб, и его резкие слова, казалось, бичевали решительно всех.
Но накануне отъезда он вдруг отошел, смягчился.