-- Я пойду, я очень устала.
Была сделана слабая попытка удержать ее, но она не согласилась остаться; и в этот вечер, против обыкновения, никто из троих мужчин не пошел ее провожать.
Госпожа Ролан хлопотала вокруг нового гостя.
-- Не хотите ли чашку кофе?
-- Нет, благодарю, я только что из-за стола.
-- Может быть, чаю выпьете?
-- Не откажусь, но попозже; сначала поговорим о делах.
Глубокая тишина последовала за этими словами. Нарушал ее только размеренный ход стенных часов да в нижнем этаже служанка гремела посудой: Жозефина была до того глупа, что даже не догадывалась подслушивать у дверей.
Нотариус начал с вопроса:
-- Вы знавали в Париже некоего господина Марешаля, Леона Марешаля?
Господин и г-жа Ролан воскликнули в один голос:
-- Еще бы!
-- Он был вашим другом?
Ролан объявил:
-- Лучшим другом, сударь! Но это закоренелый парижанин; он не может расстаться с парижскими бульварами.
Начальник отделения в министерстве финансов.
После отъезда из столицы я с ним больше не встречался. А потом и переписку прекратили.
Знаете, когда живешь так далеко друг от друга...
Нотариус торжественно произнес:
-- Господин Марешаль скончался!
У супругов Ролан тотчас же появилось на лице то непроизвольное выражение горестного испуга, притворного или искреннего, с каким встречают подобное известие.
Господин Леканю продолжал:
-- Мой парижский коллега только что сообщил мне главное завещательное распоряжение покойного, в силу которого все состояние господина Марешаля переходит к вашему сыну Жану, господину Жану Ролану.
Всеобщее изумление было так велико, что никто не проронил ни слова.
Госпожа Ролан первая, подавляя волнение, пролепетала:
-- Боже мой, бедный Леон... наш бедный друг... боже мой... боже мой...
Умер!
На глазах у нее выступили слезы, молчаливые женские слезы, капли печали, как будто исторгнутые из души, которые, струясь по щекам, светлые, и прозрачные, сильнее слов выражают глубокую скорбь.
Но Ролан гораздо меньше думал о кончине друга, нежели о богатстве, которое сулила новость, принесенная нотариусом.
Однако он не решался напрямик заговорить о статьях завещания и о размере наследства и только спросил, чтобы подойти к волновавшему его вопросу:
-- От чего же он умер, бедняга Марешаль?
Господину Леканю это было совершенно неизвестно.
-- Я знаю только, -- сказал он, -- что, не имея прямых наследников, он оставил все свое состояние, около двадцати тысяч франков ренты в трехпроцентных бумагах, вашему младшему сыну, который родился и вырос на его глазах и которого он считает достойным этого дара.
В случае отказа со стороны господина Жана наследство будет передано приюту для детей, брошенных родителями.
Ролан-отец, уже не в силах скрывать свою радость, воскликнул:
-- Черт возьми, вот это поистине благородная мысль!
Не будь у меня потомства, я тоже, конечно, не забыл бы нашего славного друга!
Нотариус просиял.
-- Мне очень приятно, -- сказал он, -- сообщить вам об этом лично.
Всегда радостно принести добрую весть.
Он и не подумал о том, что эта добрая весть была о смерти друга, лучшего друга старика Ролана, да тот и сам внезапно позабыл об этой дружбе, о которой только что заявлял столь горячо.
Только г-жа Ролан и оба сына сохраняли печальное выражение лица.
Она все еще плакала, вытирая глаза платком и прижимая его к губам, чтобы удержать всхлипыванья.
Пьер сказал вполголоса:
-- Он был хороший, сердечный человек.
Мы с Жаном часто обедали у него.
Жан, широко раскрыв загоревшиеся глаза, привычным жестом гладил правой рукой свою густую белокурую бороду, пропуская ее между пальцами до последнего волоска, словно хотел, чтобы она стала длинней и уже.
Дважды он раскрывал рот, чтобы тоже произнести приличествующие случаю слова, но, ничего не придумав, сказал только:
-- Верно, он очень любил меня и всегда целовал, когда я приходил навещать его.
Но мысли отца мчались галопом; они носились вокруг вести о нежданном наследстве, уже как будто полученном, вокруг денег, словно скрывавшихся за дверью и готовых хлынуть сюда сейчас же, завтра же, по первому слову.