Она то кокетничала со мной -- и я волновался и таял, то она вдруг меня отталкивала -- и я не смел приблизиться к ней, не смел взглянуть на нее.
Помнится, она несколько дней сряду была очень холодна со мною, я совсем заробел и, трусливо забегая к ним во флигель старался держаться около старухи княгини, несмотря на то что она очень бранилась и кричала именно в это время: ее вексельные дела шли плохо, и она уже имела два объяснения с квартальным.
Однажды я проходил в саду мимо известного забора -- и увидел Зинаиду: подпершись обеими руками, она сидела на траве и не шевелилась.
Я хотел было осторожно удалиться, но она внезапно подняла голову и сделала мне повелительный знак.
Я замер на месте: я не понял ее с первого раза Она повторила свой знак.
Я немедленно перескочил через забор и радостно подбежал к ней; но она остановила меня взглядом и указала мне на дорожку в двух шагах от нее.
В смущении, не зная, что делать, я стал на колени на краю дорожки.
Она до того была бледна, такая горькая печаль, такая глубокая усталость сказывалась в каждой ее черте, что сердце у меня сжалось, и я невольно пробормотал:
-- Что с вами?
Зинаида протянула руку, сорвала какую-то травку, укусила ее и бросила ее прочь, подальше.
-- Вы меня очень любите? -- спросила она наконец. -- Да?
Я ничего не отвечал -- да и зачем мне было отвечать?
-- Да, -- повторила она, по-прежнему глядя на меня. -- Это так.
Такие же глаза, -- прибавила она, задумалась и закрыла лицо руками. -- Все мне опротивело, -- прошептала она, -- ушла бы я на край света, не могу я это вынести, не могу сладить...
И что ждет меня впереди!.. Ах, мне тяжело... боже мой, как тяжело!
-- Отчего? -- спросил я робко.
Зинаида мне не отвечала и только пожала плечами.
Я продолжал стоять на коленях и с глубоким унынием глядел на нее.
Каждое ее слово так и врезалось мне в сердце.
В это мгновенье я, кажется, охотно бы отдал жизнь свою, лишь бы она не горевала.
Я глядел на нее -- и, все-таки не понимая, отчего ей было тяжело, живо воображал себе, как она вдруг, в припадке неудержимой печали, ушла в сад и упала на землю, как подкошенная.
Кругом было и светло и зелено; ветер шелестел в листьях деревьев, изредка качая длинную ветку малины над головой Зинаиды.
Где-то ворковали голуби -- и пчелы жужжали, низко перелетывая по редкой траве. Сверху ласково синело небо -- а мне было так грустно...
-- Прочтите мне какие-нибудь стихи, -- промолвила вполголоса Зинаида и оперлась на локоть. -- Я люблю, когда вы стихи читаете.
Вы поете, но это ничего, это молодо.
Прочтите мне
"На холмах Грузии".
Только сядьте сперва.
Я сел и прочел
"На холмах Грузии".
-- "Что не любить оно не может", -- повторила Зинаида. -- Вот чем поэзия хороша: она говорит нам то, чего нет и что не только лучше того, что есть, но даже больше похоже на правду... Что не любить оно не может -- и хотело бы, да не может! -- Она опять умолкла и вдруг встрепенулась и встала. -- Пойдемте.
У мамаши сидит Майданов; он мне принес свою поэму, а я его оставила.
Он также огорчен теперь... что делать. Вы когда-нибудь узнаете... только не сердитесь на меня!
Зинаида торопливо пожала мне руку и побежала вперед.
Мы вернулись во флигель.
Майданов принялся читать нам своего только что отпечатанного "Убийцу", но я не слушал его.
Он выкрикивал нараспев свои четырехстопные ямбы, рифмы чередовались и звенели, как бубенчики, пусто и громко, а я все глядел на Зинаиду и все старался понять значение ее последних слов.
Иль, может быть, соперник тайный Тебя нежданно покорил? -- воскликнул вдруг в нос Майданов -- и мои глаза и глаза Зинаиды встретились.
Она опустила их и слегка покраснела.
Я увидал, что она покраснела, и похолодел от испуга.
Я уже прежде ревновал к ней, но только в это мгновение мысль о том, что она полюбила, сверкнула у меня в голове:
"Боже мой! она полюбила!"
X
Настоящие мои терзания начались с того мгновения.
Я ломал себе голову, раздумывал, передумывал -- и неотступно, хотя по мере возможности скрытно, наблюдал за Зинаидой.
В ней произошла перемена -- это было очевидно.
Она уходила гулять одна и гуляла долго.
Иногда она гостям не показывалась; по целым часам сидела у себя в комнате.
Прежде этого за ней не водилось.
Я вдруг сделался -- или мне показалось, что я сделался -- чрезвычайно проницателен.