Наблюдаете плохо; отстаете.
Наденьте очки.
Не до капризов мне теперь: вас дурачить, себя дурачить... куда как весело! -- А что до независимости... Мсьё Вольдемар, -- прибавила вдруг Зинаида и топнула ножкой, -- не делайте меланхолической физиономии.
Я терпеть не могу, когда обо мне сожалеют. -- Она быстро удалилась.
-- Вредна, вредна вам здешняя атмосфера, молодой человек, -- еще раз сказал мне Лушин.
XI
Вечером того же дня собрались у Засекиных обычные гости; я был в их числе.
Разговор зашел о поэме Майданова; Зинаида чистосердечно ее хвалила.
-- Но знаете ли что? -- сказала она ему, -- если б я была поэтом, я бы другие брала сюжеты.
Может быть, все это вздор, но мне иногда приходят в голову странные мысли, особенно когда я не сплю, перед утром, когда небо начинает становиться и розовым и серым.
Я бы, например... Вы не будете надо мной смеяться?
-- Нет! нет! -- воскликнули мы все в один голос.
-- Я бы представила, -- продолжала она, скрестив руки на груди и устремив глаза в сторону, -- целое общество молодых девушек, ночью, в большой лодке -- на тихой реке.
Луна светит, а они все в белом и в венках из белых цветов, и поют, знаете, что-нибудь вроде гимна.
-- Понимаю, понимаю, продолжайте, -- значительно и мечтательно промолвил Майданов.
-- Вдруг -- шум, хохот, факелы, бубны на берегу...
Это толпа вакханок бежит с песнями, с криком.
Уж тут ваше дело нарисовать картину, господин поэт... только я бы хотела, чтобы факелы были красны и очень бы дымились и чтобы глаза у вакханок блестели под венками, а венки должны быть темные.
Не забудьте также тигровых кож и чаш -- и золота, много золота.
-- Где же должно быть золото? -- спросил Майданов, откидывая назад свои плоские волосы и расширяя ноздри.
-- Где? На плечах, на руках, на ногах, везде.
Говорят, в древности женщины золотые кольца носили на щиколотках.
Вакханки зовут к себе девушек в лодке.
Девушки перестали петь свой гимн -- они не могут его продолжать, -- но они не шевелятся: река подносит их к берегу.
И вот вдруг одна из них тихо поднимается...
Это надо хорошо описать: как она тихо встает при лунном свете и как ее подруги пугаются...
Она перешагнула край лодки, вакханки ее окружили, умчали в ночь, в темноту...
Представьте тут дым клубами, и все смешалось.
Только слышится их визг, да венок ее остался на берегу.
Зинаида умолкла. ("О! она полюбила!" -- подумал я опять.)
-- И только?-- спросил Майданов.
-- Только, -- отвечала она.
-- Это не может быть сюжетом для целой поэмы, -- важно заметил он, -- но для лирического стихотворения я вашей мыслию воспользуюсь.
-- В романтическом роде? -- спросил Малевский.
-- Конечно, в романтическом роде, байроновском.
-- А по-моему, Гюго лучше Байрона, -- небрежно промолвил молодой граф, -- интереснее.
-- Гюго -- писатель первоклассный, -- возразил Майданов, -- и мой приятель Тонкошеее, в своем испанском романе "Эль-Тровадор"...
-- Ах, это та книга с опрокинутыми вопросительными знаками? -- перебила Зинаида.
-- Да.
Это так принято у испанцев.
Я хотел сказать, что Тонкошеее...
-- Ну, вы опять заспорите о классицизме и романтизме, -- вторично перебила его Зинаида. -- Давайте лучше играть...
-- В фанты? -- подхватил Лушин.
-- Нет, в фанты скучно; а в сравненья. (Эту игру придумала сама Зинаида: назывался какой-нибудь предмет, всякий старался сравнить его с чем-нибудь, и тот, кто подбирал лучшее сравнение, получал приз.)
Она подошла к окну.
Солнце только что село: на небе высоко стояли длинные красные облака.
-- На что похожи эти облака? -- спросила Зинаида и, не дожидаясь нашего ответа, сказала: -- Я нахожу, что они похожи на те пурпуровые паруса, которые были на золотом корабле у Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию.
Помните, Майданов, вы недавно мне об этом рассказывали?
Все мы, как Полоний в "Гамлете", решили, что облака напоминали именно эти паруса и что лучшего сравнения никто из нас не приищет.
-- А сколько лет было тогда Антонию? -- спросила Зинаида.