-- Уж, наверное, был молодой человек, -- заметил Малевский.
-- Да, молодой, -- уверительно подтвердил Майданов.
-- Извините, -- воскликнул Лушин, -- ему было за сорок лет.
Я скоро ушел домой.
"Она полюбила, -- невольно шептали мои губы. -- Но кого?"
XII
Дни проходили.
Зинаида становилась все странней, все непонятней.
Однажды я вошел к ней и увидел ее сидящей на соломенном стуле, с головой, прижатой к острому краю стола.
Она выпрямилась... все лицо ее было облито слезами.
-- А! вы! -- сказала она с жестокой усмешкой. -- Подите-ка сюда.
Я подошел к ней: она положила мне руку на голову и, внезапно ухватив меня за волосы, начала крутить их.
-- Больно... -- проговорил я наконец.
-- А! больно! а мне не больно? не больно? -- повторила она.
-- Аи! -- вскрикнула она вдруг, увидав, что выдернула у меня маленькую прядь волос. -- Что это я сделала?
Бедный мсьё Вольдемар!
Она осторожно расправила вырванные волосы, обмотала их вокруг пальца и свернула их в колечко.
-- Я ваши волосы к себе в медальон положу и носить их буду, -- сказала она, а у самой на глазах все блестели слезы. -- Это вас, быть может, утешит немного... а теперь прощайте.
Я вернулся домой и застал там неприятность.
У матушки происходило объяснение с отцом: она в чем-то упрекала его, а он, по своему обыкновению, холодно и вежливо отмалчивался -- и скоро уехал.
Я не мог слышать, о чем говорила матушка, да и мне было не до того: помню только, что по окончании объяснения она велела позвать меня к себе в кабинет и с большим неудовольствием отозвалась о моих частых посещениях у княгини, которая, по ее словам, была une femme capable de tout [женщиной, способной на что угодно (фр)].
Я подошел к ней к ручке (это я делал всегда, когда хотел прекратить разговор) и ушел к себе.
Слезы Зинаиды меня совершенно сбили с толку; я решительно не знал, на какой мысли остановиться, и сам готов был плакать: я все-таки был ребенком, несмотря на мои шестнадцать лет.
Уже я не думал более о Малевском, хотя Беловзоров с каждым днем становился все грознее и грознее и глядел на увертливого графа, как волк на барана; да я ни о чем и ни о ком не думал.
Я терялся в соображениях и все искал уединенных мест.
Особенно полюбил я развалины оранжереи.
Взберусь, бывало, на высокую стену, сяду и сижу там таким несчастным, одиноким и грустным юношей, что мне самому становится себя жалко, -- и так мне были отрадны эти горестные ощущения, так упивался я ими!..
Вот однажды сижу я на стене, гляжу вдаль и слушаю колокольный звон...
Вдруг что-то пробежало по мне -- ветерок не ветерок и не дрожь, а словно дуновение, словно ощущение чьей-то близости...
Я опустил глаза.
Внизу, по дороге, в легком сереньком платье, с розовым зонтиком на плече, поспешно шла Зинаида.
Она увидела меня, остановилась и, откинув край соломенной шляпы, подняла на меня свои бархатные глаза.
-- Что это вы делаете там, на такой вышине? -- спросила она меня с какой-то странной улыбкой. -- Вот, -- продолжала она, -- вы все уверяете, что вы меня любите, -- спрыгните ко мне на дорогу, если вы действительно любите меня.
Не успела Зинаида произнести эти слова, как я уже летел вниз, точно кто подтолкнул меня сзади.
В стене было около двух сажен вышины.
Я пришелся о землю ногами, но толчок был так силен, что я не мог удержаться: я упал и на мгновенье лишился сознанья.
Когда я пришел в себя, я, не раскрывая глаз, почувствовал возле себя Зинаиду.
-- Милый мой мальчик, -- говорила она, наклонясь надо мною, и в голосе ее звучала встревоженная нежность, -- как мог ты это сделать, как мог ты послушаться... Ведь я люблю тебя... встань.
Ее грудь дышала возле моей, ее руки прикасались моей головы, и вдруг -- что сталось со мной тогда! -- ее мягкие, свежие губы начали покрывать все мое лицо поцелуями... они коснулись моих губ...
Но тут Зинаида, вероятно, догадалась, по выражению моего лица, что я уже пришел в себя, хотя я все глаз не раскрывал, -- и, быстро приподнявшись, промолвила:
-- Ну вставайте, шалун безумный; что это вы лежите в пыли?
Я поднялся.
-- Подайте мне мой зонтик, -- сказала Зинаида, -- вишь, я его куда бросила; да не смотрите на меня так... что за глупости? Вы не ушиблись? чай, обожглись в крапиве?
Говорят вам, не смотрите на меня...
Да он ничего не понимает, не отвечает, -- прибавила она, словно про себя. -- Ступайте домой, мсьё Вольдемар, почиститесь, да не смейте идти за мной -- а то я рассержусь, и уже больше никогда...
Она не договорила своей речи и проворно удалилась, а я присел на дорогу... ноги меня не держали.
Крапива обожгла мне руки, спина ныла, и голова кружилась, но чувство блаженства, которое я испытал тогда, уже не повторилось в моей жизни.
Оно стояло сладкой болью во всех моих членах и разрешилось наконец восторженными прыжками и восклицаниями.
Точно: я был еще ребенок.
XIII