И то ли я в состоянии еще сделать для нее!.."
Воображение мое заиграло.
Я начал представлять себе, как я буду спасать ее из рук неприятелей, как я, весь облитый кровью, исторгну ее из темницы, как умру у ее ног.
Я вспомнил картину, висевшую у нас в гостиной: Малек-Аделя, уносящего Матильду, -- и тут же занялся появлением большого пестрого дятла, который хлопотливо поднимался по тонкому стволу березы и с беспокойством выглядывал из-за нее, то направо, то налево, точно музыкант из-за шейки контрабаса.
Потом я запел:
"Не белы снеги" и свел на известный в то время романс:
"Я жду тебя, когда зефир игривый"; потом я начал громко читать обращение Ермака к звездам из трагедии Хомякова; попытался было сочинить что-нибудь в чувствительном роде, придумал даже строчку, которой должно было заканчиваться все стихотворение:
"О Зинаида! Зинаида!", но ничего не вышло.
Между тем наступало время обеда.
Я спустился в долину; узкая песчаная дорожка вилась по ней и вела в город.
Я пошел по этой дорожке...
Глухой стук лошадиных копыт раздался за мною.
Я оглянулся, невольно остановился и снял фуражку: я увидел моего отца и Зинаиду.
Они ехали рядом.
Отец говорил ей что-то, перегнувшись к ней всем станом и опершись рукою на шею лошади; он улыбался.
Зинаида слушала его молча, строго опустив глаза и сжавши губы.
Я сперва увидал их одних; только через несколько мгновений, из-за поворота долины, показался Беловзоров в гусарском мундире с ментиком, на опененном вороном коне.
Добрый конь мотал головою, фыркал и плясал: всадник и сдерживал его и шпорил.
Я посторонился.
Отец подобрал поводья, отклонился от Зинаиды, она медленно подняла на него глаза -- и оба поскакали... Беловзоров промчался вслед за ними, гремя саблей.
"Он красен как рак, -- подумал я, -- а она... Отчего она такая бледная? ездила верхом целое утро -- и бледная?"
Я удвоил шаги и поспел домой перед самым обедом.
Отец уже сидел, переодетый, вымытый и свежий, возле матушкиного кресла и читал ей своим ровным и звучным голосом фельетон "Journal des Debats", но матушка слушала его без внимания и, увидавши меня, спросила, где я пропадал целый день, и прибавила, что не любит, когда таскаются бог знает где и бог знает с кем.
"Да я гулял один", -- хотел было я ответить, но посмотрел на отца и почему-то промолчал.
XV
В течение следующих пяти, шести дней я почти не видел Зинаиды: она сказывалась больною, что не мешало, однако, обычным посетителям флигеля являться, как они выражались, на свое дежурство -- всем, кроме Майданова, который тотчас падал духом и скучал, как только не имел случая восторгаться.
Беловзоров сидел угрюмо в углу, весь застегнутый и красный, на тонком лице графа Малевского постоянно бродила какая-то недобрая улыбка; он действительно впал в немилость у Зинаиды и с особенным стараньем подслуживался старой княгине, ездил с ней в ямской карете к генерал-губернатору.
Впрочем, эта поездка оказалась неудачной, и Малевскому вышла даже неприятность: ему напомнили какую-то историю с какими-то путейскими офицерами -- и он должен был в объяснениях своих сказать, что был тогда неопытен.
Лушин приезжал раза по два в день, но оставался недолго; я немножко боялся его после нашего последнего объяснения и в то же время чувствовал к нему искреннее влечение.
Он однажды пошел гулять со мною по Нескучному саду, был очень добродушен и любезен, сообщал мне названия и свойства разных трав и цветов и вдруг, как говорится, ни к селу ни к городу, воскликнул, ударив себя по лбу:
"А я, дурак, думал, что она кокетка! Видно, жертвовать собою сладко -- для иных".
-- Что вы хотите этим сказать? -- спросил я.
-- Вам я ничего не хочу сказать, -- отрывисто возразил Лушин.
Меня Зинаида избегала: мое появление -- я не мог этого не заметить -- производило на нее впечатление неприятное.
Она невольно отворачивалась от меня... невольно; вот что было горько, вот что меня сокрушало!
Но делать было нечего -- и я старался не попадаться ей на глаза и лишь издали ее подкарауливал, что не всегда мне удавалось.
С ней по-прежнему происходило что-то непонятное; ее лицо стало другое, вся она другая стала.
Особенно поразила меня происшедшая в ней перемена в один теплый, тихий вечер.
Я сидел на низенькой скамеечке под широким, кустом бузины; я любил это местечко: оттуда было видно окно Зинаидиной комнаты.
Я сидел; над моей головой в потемневшей листве хлопотливо ворошилась маленькая птичка; серая кошка, вытянув спину, осторожно кралась в сад, и первые жуки тяжело гудели в воздухе, еще прозрачном, хотя уже не светлом.
Я сидел и смотрел на окно -- и ждал, не отворится ли оно: точно -- оно отворилось, и в нем появилась Зинаида.
На ней было белое платье -- и сама она, ее лицо, плечи, руки были бледны до белизны.
Она долго осталась неподвижной и долго глядела неподвижно и прямо из-под сдвинутых бровей.
Я и не знал за ней такого взгляда.
Потом она стиснула руки, крепко-крепко, поднесла их к губам, ко лбу -- и вдруг, раздернув пальцы, откинула волосы от ушей, встряхнула ими и, с какой-то решительностью кивнув сверху вниз головой, захлопнула окно.
Дня три спустя она встретила меня в саду.
Я хотел уклониться в сторону, но она сама меня остановила.
-- Дайте мне руку, -- сказала она мне с прежней лаской, -- мы давно с вами не болтали.
Я взглянул на нее: глаза ее тихо светились и лицо улыбалось, точно сквозь дымку.
-- Вы все еще нездоровы? -- спросил я ее.