-- Нет, теперь все прошло, -- отвечала она и сорвала небольшую красную розу. -- Я немножко устала, но и это пройдет.
-- И вы опять будете такая же, как прежде? -- спросил я.
Зинаида поднесла розу к лицу -- и мне показалось, как будто отблеск ярких лепестков упал ей на щеки.
-- Разве я изменилась? -- спросила она меня.
-- Да, изменились, -- ответил я вполголоса.
-- Я с вами была холодна -- я знаю, -- начала Зинаида, -- но вы не должны были обращать на это внимания...
Я не могла иначе...
Ну, да что об этом говорить!
-- Вы не хотите, чтоб я любил вас, вот что! -- воскликнул я мрачно, с невольным порывом.
-- Нет, любите меня -- но не так, как прежде.
-- Как же?
-- Будемте друзьями -- вот как! -- Зинаида дала мне понюхать розу. -- Послушайте, ведь я гораздо старше вас -- я могла бы быть вашей тетушкой, право; ну, не тетушкой, старшей сестрой.
А вы...
-- Я для вас ребенок, -- перебил я ее.
-- Ну да, ребенок, но милый, хороший, умный, которого я очень люблю.
Знаете ли что?
Я вас с нынешнего же дня жалую к себе в пажи; а вы не забывайте, что пажи не должны отлучаться от своих госпож.
Вот вам знак вашего нового достоинства, -- прибавила она, вдевая розу в петлю моей курточки, -- знак нашей к вам милости.
-- Я от вас прежде получал другие милости, -- пробормотал я.
-- А! -- промолвила Зинаида и сбоку посмотрела на меня. -- Какая у него память!
Что ж! я и теперь готова... И, склонившись ко мне, она напечатлела мне на лоб чистый, спокойный поцелуй.
Я только посмотрел на нее, а она отвернулась, и, сказавши:
"Ступайте за мной, мой паж", -- пошла к флигелю.
Я отправился вслед за нею -- и все недоумевал.
"Неужели, -- думал я, -- эта кроткая, рассудительная девушка -- та самая Зинаида, которую я знал?"
И походка ее мне казалась тише -- вся ее фигура величественнее и стройней...
И боже мой! с какой новой силой разгоралась во мне любовь!
XVI
После обеда опять собрались во флигеле гости -- и княжна вышла к ним.
Все общество было налицо, в полном составе, как в тот первый, незабвенный для меня вечер: даже Нирмацкий притащился; Майданов пришел в этот раз раньше всех -- он принес новые стихи.
Начались опять игры в фанты, но уже без прежних странных выходок, без дурачества и шума -- цыганский элемент исчез.
Зинаида дала новое настроение нашей сходке.
Я сидел подле нее по праву пажа.
Между прочим, она предложила, чтобы тот, чей фант вынется, рассказывал свой сон; но это не удалось.
Сны выходили либо неинтересные (Беловзоров видел во сне, что накормил свою лошадь карасями и что у ней была деревянная голова), либо неестественные, сочиненные.
Майданов угостил нас целою повестью: тут были и могильные склепы, и ангелы с лирами, и говорящие цветы, и несущиеся издалека звуки.
Зинаида не дала ему докончить.
-- Коли уж дело пошло на сочинения, -- сказала она, -- так пускай каждый расскажет что-нибудь непременно выдуманное.
-- Я ничего выдумать не могу! -- воскликнул он.
-- Какие пустяки! -- подхватила Зинаида. -- Ну, вообразите себе, например, что вы женаты, и расскажите нам, как бы вы проводили время с вашей женой.
Вы бы ее заперли?
-- Я бы ее запер.
-- И сами бы сидели с ней?
-- И сам непременно сидел бы с ней.
-- Прекрасно.
Ну а если бы ей это надоело и она бы изменила вам?
-- Я бы ее убил.
-- А если б она убежала?
-- Я бы догнал ее и все-таки бы убил.
-- Так.