-- А я? -- повторил со своей недоброй улыбкой Малевский..
-- А вы бы поднесли ему отравленную конфетку.
Лицо Малевского слегка перекосилось и приняло на миг жидовское выражение, но он тотчас же захохотал.
-- Что же касается до вас, Вольдемар... -- продолжала Зинаида, -- впрочем, довольно; давайте играть в другую игру.
-- Мсьё Вольдемар, в качестве пажа королевы, держал бы ей шлейф, когда бы она побежала в сад, -- ядовито заметил Малевский.
Я вспыхнул, но Зинаида проворно положила мне на плечо руку и, приподнявшись, промолвила слегка дрожащим голосом:
-- Я никогда не давала вашему сиятельству права быть дерзким и потому прошу вас удалиться -- Она указала ему на дверь.
-- Помилуйте, княжна, -- пробормотал Малевский и весь побледнел.
-- Княжна права, -- воскликнул Беловзоров и тоже поднялся.
-- Я, ей-богу, никак не ожидал, -- продолжал Малевский, -- в моих словах, кажется, ничего не было такого. . у меня и в мыслях не было оскорбить вас...
Простите меня.
Зинаида окинула его холодным взглядом и холодно усмехнулась.
-- Пожалуй, останьтесь, -- промолвила она с небрежным движением руки. -- Мы с мсьё Вольдемаром напрасно рассердились.
Вам весело жалиться на здоровье.
-- Простите меня, -- еще раз повторил Малевский, а я, вспоминая движение Зинаиды, подумал опять, что настоящая королева не могла бы с большим достоинством указать дерзновенному на дверь.
Игра в фанты продолжалась недолго после этой небольшой сцены; всем немного стало неловко, не столько от самой этой сцены, сколько от другого, не совсем определенного, но тяжелого чувства.
Никто о нем не говорил, но всякий сознавал его и в себе и в своем соседе.
Майданов прочел нам свои стихи -- и Малевский с преувеличенным жаром расхвалил их.
"Как ему теперь хочется показаться добрым", -- шепнул мне Лушин.
Мы скоро разошлись.
На Зинаиду внезапно напало раздумье; княгиня выслала сказать, что у ней голова болит; Нирмацкий стал жаловаться на свои ревматизмы...
Я долго не мог заснуть, меня поразил рассказ Зинаиды.
-- Неужели в нем заключался намек? -- спрашивал я самого себя, -- и на кого, на что она намекала?
И если точно есть на что намекнуть... как же решиться?
Нет, мет, не может быть, -- шептал я, переворачиваясь с одной горячей щеки на другую...
Но я вспоминал выражение лица Зинаиды во время ее рассказа, я вспоминал восклицание, вырвавшееся у Лушина в Нескучном, внезапные перемены в ее обращении со мною -- и терялся в догадках.
"Кто он?"
Эти два слова точно стояли перед моими глазами, начертанные во мраке; точно низкое зловещее облако повисло надо мною -- и я чувствовал его давление и ждал, что вот-вот оно разразится.
Ко многому я привык в последнее время, на многое насмотрелся у Засекиных; их беспорядочность, сальные огарки, сломанные ножи и вилки, мрачный Вонифатий, обтерханные горничные, манеры самой княгини -- вся эта странная жизнь уже не поражала меня более...
Но к тому, что мне смутно чудилось теперь в Зинаиде, -- я привыкнуть не мог...
"Авантюрьерка" [авантюристка, искательница приключений -- фр. aventunere], -- сказала про нее однажды моя мать.
Авантюрьерка -- она, мой идол, мое божество!
Это название жгло меня, я старался уйти от него в подушку, я негодовал -- и в то же время, на что бы я не согласился, чего бы я не дал, чтобы только быть тем счастливцем у фонтана!.. Кровь во мне загорелась и расходилась.
"Сад... фонтан... -- подумал я.
-- Пойду-ка я в сад".
Я проворно оделся и выскользнул из дому.
Ночь была темна, деревья чуть шептали; с неба падал тихий холодок, от огорода тянуло запахом укропа.
Я обошел все аллеи; легкий звук моих шагов меня и смущал и бодрил; я останавливался, ждал и слушал, как стукало мое сердце -- крупно и скоро.
Наконец я приблизился к забору и оперся на тонкую жердь.
Вдруг -- или это мне почудилось? -- в нескольких шагах от меня промелькнула женская фигура... Я усиленно устремил взор в темноту -- я притаил дыхание.
Что это?
Шаги ли мне слышатся -- или это опять стучит мое сердце?
"Кто здесь?" -- пролепетал я едва внятно.
Что это опять? подавленный ли смех?.. или шорох в листьях... или вздох над самым ухом?
Мне стало страшно...
"Кто здесь?" -- повторил я еще тише.
Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула огненная полоска; звезда покатилась.
"Зинаида?" -- хотел спросить я, но звук замер у меня на губах.
И вдруг все стало глубоко безмолвно кругом, как это часто бывает в средине ночи...
Даже кузнечики перестали трещать в деревьях -- только окошко где-то звякнуло.