Действительно, княгиня Засекина не могла быть богатой женщиной: нанятый ею флигелек был так ветх, и мал, и низок, что люди, хотя несколько зажиточные, не согласились бы поселиться в нем.
Впрочем, я тогда пропустил это все мимо ушей.
Княжеский титул на меня мало действовал: я недавно прочел "Разбойников" Шиллера.
II
У меня была привычка бродить каждый вечер с ружьем по нашему саду и караулить ворон.
К этим осторожным, хищным и лукавым птицам я издавна чувствовал ненависть.
В день, о котором зашла речь, я также отправился в сад -- и, напрасно исходив все аллеи (вороны меня признали и только издали отрывисто каркали), случайно приблизился к низкому забору, отделявшему собственно наши владения от узенькой полосы сада, простиравшейся за флигельком направо и принадлежавшей к нему.
Я шел потупя голову.
Вдруг мне послышались голоса; я взглянул через забор -- и окаменел.
Мне представилось странное зрелище.
В нескольких шагах от меня -- на поляне, между кустами зеленой малины, стояла высокая стройная девушка в полосатом розовом платье и с белым платочком на голове; вокруг нее теснились четыре молодые человека, и она поочередно хлопала их по лбу теми небольшими серыми цветками, которых имени я не знаю, но которые хорошо знакомы детям: эти цветки образуют небольшие мешочки и разрываются с треском, когда хлопнешь ими по чему-нибудь твердому.
Молодые люди так охотно подставляли свои лбы -- а в движениях девушки (я ее видел сбоку) было что-то такое очаровательное, повелительное, ласкающее, насмешливое и милое, что я чуть не вскрикнул от удивления и удовольствия и, кажется, тут же бы отдал все на свете, чтобы только и меня эти прелестные пальчики хлопнули по лбу.
Ружье мое соскользнуло на траву, я все забыл, я пожирал взором этот стройный стан, и шейку, и красивые руки, и слегка растрепанные белокурые волосы под белым платочком, и этот полузакрытый умный глаз, и эти ресницы, и нежную щеку под ними...
-- Молодой человек, а молодой человек, -- проговорил вдруг подле меня чей-то голос, -- разве позволительно глядеть так на чужих барышень?
Я вздрогнул весь, я обомлел...
Возле меня за забором стоял какой-то человек с коротко остриженными черными волосами и иронически посматривал на меня.
В это самое мгновение и девушка обернулась ко мне...
Я увидал огромные серые глаза на подвижном, оживленном лице -- и все это лицо вдруг задрожало, засмеялось, белые зубы сверкнули на нем, брови как-то забавно поднялись...
Я вспыхнул, схватил с земли ружье и, преследуемый звонким, но не злым хохотаньем, убежал к себе в комнату, бросился на постель и закрыл лицо руками.
Сердце во мне так и прыгало; мне было очень стыдно и весело: я чувствовал небывалое волнение.
Отдохнув, я причесался, почистился и сошел вниз к чаю.
Образ молодой девушки носился передо мною, сердце перестало прыгать, но как-то приятно сжималось.
-- Что с тобой? -- внезапно спросил меня отец, -- убил ворону?
Я хотел было все рассказать ему, но удержался и только улыбнулся про себя.
Ложась спать, я, сам не знаю зачем, раза три повернулся на одной ноге, напомадился, лег и всю ночь спал как убитый.
Перед утром я проснулся на мгновенье, приподнял голову, посмотрел вокруг себя с восторгом -- и опять заснул.
III
"Как бы с ними познакомиться?" -- было первою моею мыслью, как только я проснулся поутру.
Я перед чаем отправился в сад, но не подходил слишком близко к забору и никого не видел.
После чаю я прошелся несколько раз по улице перед дачей -- и издали заглядывал в окна...
Мне почудилось за занавеской ее лицо, и я с испугом поскорее удалился.
"Однако надо же познакомиться, -- думал я, беспорядочно расхаживая по песчаной равнине, расстилавшейся перед Нескучным, -- но как? Вот в чем вопрос".
Я припоминал малейшие подробности вчерашней встречи: мне почему-то особенно ясно представлялось, как это она посмеялась надо мною...
Но, пока я волновался и строил различные планы, судьба уже порадела обо мне.
В мое отсутствие матушка получила от новой своей соседки письмо на серой бумаге, запечатанной бурым сургучом, какой употребляется только на почтовых повестках да на пробках дешевого вина.
В этом письме, написанном безграмотным языком и неопрятным почерком, княгиня просила матушку оказать ей покровительство: матушка моя, по словам княгини, была хорошо знакома с значительными людьми, от которых зависела ее участь и участь ее детей, так как у ней были очень важные процессы.
"Я квам обращаюсь, -- писала она, -- как благородная дама благородной даме, и при том мне преятно воспользоватца сим случаем".
Кончая, она просила у матушки позволения явиться к ней.
Я застал матушку в неприятном расположении духа: отца не было дома, и ей не с кем было посоветоваться.
Не отвечать "благородной даме", да еще княгине, было невозможно, а как отвечать -- матушка недоумевала.
Написать записку по-французски казалось ей неуместным, а в русской орфографии сама матушка не была сильна -- и знала это и не хотела компрометироваться.
Она обрадовалась моему приходу и тотчас приказала мне сходить к княгине и на словах объяснить ей, что матушка, мол, моя всегда готова оказать ее сиятельству, по мере сил, услугу и просить ее пожаловать к ней часу в первом.
Неожиданно быстрое исполнение моих тайных желаний меня и обрадовало и испугало; однако я не выказал овладевшего мною смущения -- и предварительно отправился к себе в комнату, чтобы надеть новенький галстух и сюртучок: дома я еще ходил в куртке и в отложных воротничках, хотя очень ими тяготился.
IV
В тесной и неопрятной передней флигелька, куда я вступил с невольной дрожью во всем теле, встретил меня старый и седой слуга с темным, медного цвета, лицом, свиными угрюмыми глазками и такими глубокими морщинами на лбу и на висках, каких я в жизни не видывал.
Он нес на тарелке обглоданный хребет селедки и, притворяя ногою дверь, ведущую в другую комнату, отрывисто проговорил:
-- Чего вам?
-- Княгиня Засекина дома? -- спросил я.
-- Вонифатий! -- закричал из-за двери дребезжащий женский голос.
Слуга молча повернулся ко мне спиною, причем обнаружилась сильно истертая спинка его ливреи, с одинокой порыжелой гербовой пуговицей, и ушел, поставив тарелку на пол.