Я постоял, постоял и вернулся в свою комнату, к своей простывшей постели.
Я чувствовал странное волнение: точно я ходил на свидание -- и остался одиноким и прошел мимо чужого счастия.
XVII
На следующий день я видел Зинаиду только мельком: она ездила куда-то с княгинею на извозчике.
Зато я видел Лушина, который, впрочем, едва удостоил меня привета, и Малевского.
Молодой граф осклабился и дружелюбно заговорил со мною.
Из всех посетителей флигелька он один умел втереться к нам в дом и полюбился матушке.
Отец его не жаловал и обращался с ним до оскорбительности вежливо.
-- Ah, monsieur le page! [А, господин паж! -- фр.] -- начал Малевский, -- очень рад вас встретить.
Что делает ваша прекрасная королева?
Его свежее, красивое лицо так мне было противно в эту минуту -- и он глядел на меня так презрительно-игриво, что я не отвечал ему вовсе.
-- Вы все сердитесь? -- продолжал он. -- Напрасно.
Ведь не я вас назвал пажом, а пажи бывают преимущественно у королев.
Но позвольте вам заметить, что вы худо исполняете свою обязанность.
-- Как так?
-- Пажи должны быть неотлучны при своих владычицах; пажи должны все знать, что они делают, они должны даже наблюдать за ними, -- прибавил он, понизив голос, -- днем и ночью.
-- Что вы хотите сказать?
-- Что я хочу сказать!
Я, кажется, ясно выражаюсь.
Днем -- и ночью.
Днем еще так и сяк; днем светло и людно; но ночью -- тут как раз жди беды.
Советую вам не спать по ночам и наблюдать, наблюдать из всех сил.
Помните -- в саду, ночью, у фонтана -- вот где надо караулить.
Вы мне спасибо скажете
Малевский засмеялся и повернулся ко мне спиной Он, вероятно, не придавал особенного значенья тому, что сказал мне; он имел репутацию отличного мистификатора и славился своим умением дурачить людей на маскарадах, чему весьма способствовала та почти бессознательная лживость, которою было проникнуто все его существо...
Он хотел только подразнить меня; но каждое его слово протекло ядом по всем моим жилам.
Кровь бросилась мне в голову.
"А! вот что! -- сказал я самому себе, -- добро!
Стало быть, мои вчерашние предчувствия были справедливы! Стало быть, меня недаром тянуло в сад!
Так не бывать же этому!" -- воскликнул я громко и ударил кулаком себя в грудь, хотя я, собственно, и не знал -- чему не бывать.
"Сам ли Малевский пожалует в сад, -- думал я (он, может быть, проболтался: на это дерзости у него станет), -- другой ли кто (ограда нашего сада была очень низка, и никакого труда не стоило перелезть через нее), -- но только несдобровать тому, кто мне попадется!
Никому не советую встречаться со мною!
Я докажу всему свету и ей, изменнице (я так-таки и назвал ее изменницей), что я умею мстить!"
Я вернулся к себе в комнату, достал из письменного стола недавно купленный английский ножик, пощупал острие лезвия и, нахмурив брови, с холодной и сосредоточенной решительностью сунул его себе в карман, точно мне такие дела делать было не в диво и не впервой.
Сердце во мне злобно приподнялось и окаменело; я до самой ночи не раздвинул бровей и не разжал губ и то и дело похаживал взад и вперед, стискивая рукою в кармане разогревшийся нож и заранее приготовляясь к чему-то страшному.
Эти новые, небывалые ощущения до того занимали и даже веселили меня, что собственно о Зинаиде я мало думал.
Мне всё мерещились: Алеко, молодой цыган -- "Куда, красавец молодой? -- Лежи...", а потом: "Ты весь обрызган кровью!..
О, что ты сделал?.." -- "Ничего!"
С какой жестокой улыбкой я повторил это: ничего!
Отца не было дома; но матушка, которая с некоторого времени находилась в состоянии почти постоянного глухого раздражения, обратила внимание на мой фатальный вид и сказала мне за ужином:
"Чего ты дуешься, как мышь на крупу?"
Я только снисходительно усмехнулся ей в ответ и подумал:
"Если б они знали!"
Пробило одиннадцать часов; я ушел к себе, но не раздевался, я выжидал полночи; наконец пробила и она.
"Пора!" -- шепнул я сквозь зубы и, застегнувшись доверху, засучив даже рукава, отправился в сад.
Я уже заранее выбрал себе место, где караулить.
На конце сада, там, где забор, разделявший наши и засекинские владения, упирался в общую стену, росла одинокая ель.
Стоя под ее низкими, густыми ветвями, я мог хорошо видеть, насколько позволяла ночная темнота, что происходило вокруг; тут же вилась дорожка, которая мне всегда казалась таинственной: она змеей проползала под забором, носившим в этом месте следы перелезавших ног, и вела к круглой беседке из сплошных акаций.
Я добрался до ели, прислонился к ее стволу и начал караулить.
Ночь стояла такая же тихая, как и накануне; но на небе было меньше туч -- и очертанья кустов, даже высоких цветов, яснее виднелись.