Первые мгновенья ожидания были томительны, почти страшны.
Я на все решился, я только соображал: как мне поступить? Загреметь ли:
"Куда идешь?
Стой! сознайся -- или смерть!" -- или просто поразить...
Каждый звук, каждый шорох и шелест казался мне значительным, необычайным...
Я готовился...
Я наклонился вперед...
Но прошло полчаса, прошел час; кровь моя утихала, холодела; сознание, что я напрасно все это делаю, что я даже несколько смешон, что Малевский подшутил надо мною, -- начало прокрадываться мне в душу.
Я покинул мою засаду и обошел весь сад.
Как нарочно, нигде не было слышно малейшего шума; все покоилось; даже собака наша спала, свернувшись в клубочек у калитки.
Я взобрался на развалину оранжереи, увидел пред собою далекое поле, вспомнил встречу с Зинаидой и задумался...
Я вздрогнул...
Мне почудился скрип отворявшейся двери, потом легкий треск переломанного сучка.
Я в два прыжка спустился с развалины -- и замер на месте.
Быстрые, легкие, но осторожные шаги явственно раздавались в саду.
Они приближались ко мне.
"Вот он... Вот он, наконец!" -- промчалось у меня по сердцу.
Я судорожно выдернул нож из кармана, судорожно раскрыл его -- какие-то красные искры закрутились у меня в глазах, от страха и злости на голове зашевелились волосы...
Шаги направлялись прямо на меня -- я сгибался, я тянулся им навстречу...
Показался человек... боже мой! это был мой отец!
Я тотчас узнал его, хотя он весь закутался в темный плащ и шляпу надвинул на лицо.
На цыпочках прошел он мимо.
Он не заметил меня, хотя меня ничто не скрывало, но я так скорчился и съежился, что, кажется, сравнялся с самою землею.
Ревнивый, готовый на убийство Отелло внезапно превратился в школьника...
Я до того испугался неожиданного появления отца, что даже на первых порах не заметил, откуда он шел и куда исчез.
Я только тогда выпрямился и подумал:
"Зачем это отец ходит ночью по саду", -- когда опять все утихло вокруг.
Со страху я уронил нож в траву, но даже искать его не стал: мне было очень стыдно.
Я разом отрезвился.
Возвращаясь домой, я, однако, подошел к моей скамеечке под кустом бузины и взглянул на окошко Зинаидиной спальни.
Небольшие, немного выгнутые стекла окошка тускло синели при слабом свете, падавшем с ночного неба.
Вдруг -- цвет их стал изменяться...
За ними -- я это видел, видел явственно -- осторожно и тихо спускалась беловатая штора, спустилась до оконницы -- и так и осталась неподвижной.
-- Что ж это такое? -- проговорил я вслух, почти невольно, когда снова очутился в своей комнате. -- Сон, случайность или... -- Предположения, которые внезапно вошли мне в голову, так были новы и странны, что я не смел даже предаться им.
XVIII
Я встал поутру с головною болью.
Вчерашнее волнение исчезло.
Оно заменилось тяжелым недоумением и какою-то еще небывалою грустью -- точно во мне что-то умирало.
-- Что это вы смотрите кроликом, у которого вынули половину мозга? -- сказал мне, встретившись со мною, Лушин.
За завтраком я украдкой взглядывал то на отца, то на мать: он был спокоен, по обыкновению; она, по обыкновению, тайно раздражалась.
Я ждал, не заговорит ли отец со мною дружелюбно, как это иногда с ним случалось...
Но он даже не поласкал меня своей вседневною, холодною лаской.
"Рассказать все Зинаиде?.. -- подумал я. -- Ведь уж все равно -- все кончено между нами".
Я отправился к ней, но не только ничего не рассказал ей -- даже побеседовать с ней мне не удалось, как бы хотелось.
К княгине на вакансию приехал из Петербурга родной ее сын, кадет, лет двенадцати; Зинаида тотчас поручила мне своего брата.
-- Вот вам, -- сказала она, -- мой милый Володя (она в первый раз так меня называла), товарищ.
Его тоже зовут Володей.
Пожалуйста, полюбите его; он еще дичок, но у него сердце доброе.
Покажите ему Нескучное, гуляйте с ним, возьмите его под свое покровительство.
Не правда ли, вы это сделаете? вы тоже такой добрый!