То, что я узнал, было мне не под силу: это внезапное откровение раздавило меня...
Все было кончено.
Все цветы мои были вырваны разом и лежали вокруг меня, разбросанные и истоптанные.
XX
Матушка на следующий день объявила, что переезжает в город.
Утром отец вошел к ней в спальню и долго сидел с нею наедине.
Никто не слышал, что он сказал ей, но матушка уж не плакала больше; она успокоилась и кушать потребовала -- однако не показалась и решения своего не переменила.
Помнится, я пробродил целый день, но в сад не заходил и ни разу не взглянул на флигель, а вечером я был свидетелем удивительного происшествия: отец мой вывел графа Малевского под руку через залу в переднюю и, в присутствии лакея, холодно сказал ему:
"Несколько дней тому назад вашему сиятельству в одном доме указали на дверь; а теперь я не буду входить с вами в объяснения, но имею честь вам доложить, что если вы еще раз пожалуете ко мне, то я вас выброшу в окошко.
Мне ваш почерк не нравится".
Граф наклонился, стиснул зубы, съежился и исчез.
Начались сборы к переселению в город, на Арбат, где у нас был дом.
Отцу, вероятно, самому уже не хотелось более оставаться на даче; но, видно, он успел упросить матушку не затевать истории.
Все делалось тихо, не спеша, матушка велела даже поклониться княгине и изъявить ей сожаление, что по нездоровью не увидится с ней до отъезда.
Я бродил, как . шальной, -- и одного только желал, как бы поскорее все это кончилось.
Одна мысль не выходила у меня из головы: как могла она, молодая девушка -- ну, и все-таки княжна, -- решиться на такой поступок, зная, что мой отец человек несвободный, и имея возможность выйти замуж хоть, например, за Беловзорова?
На что же она надеялась?
Как не побоялась погубить всю свою будущность?
Да, думал я, вот это -- любовь, это -- страсть, это -- преданность... и вспоминались мне слова Лушина: жертвовать собою сладко для иных.
Как-то пришлось мне увидеть в одном из окон флигеля бледное пятно...
"Неужели это лицо Зинаиды?" -- подумал я... Точно, это было ее лицо.
Я не вытерпел.
Я не мог расстаться с нею, не сказав ей последнего прости.
Я улучил удобное мгновение и отправился во флигель.
В гостиной княгиня встретила меня своим обычным, неопрятно-небрежным приветом.
-- Что это, батюшка, ваши так рано всполошились? -- промолвила она, забивая табак в обе ноздри.
Я посмотрел на нее, и у меня отлегло от сердца.
Слово: вексель, сказанное Филиппом, мучило меня.
Она ничего не подозревала... по крайней мере, мне тогда так показалось.
Зинаида появилась из соседней комнаты, в черном платье, бледная, с развитыми волосами; она молча взяла меня за руку и увела с собой.
-- Я услышала ваш голос, -- начала она, -- и тотчас вышла.
И вам так легко было нас покинуть, злой мальчик?
-- Я пришел с вами проститься, княжна, -- отвечал я, -- вероятно, навсегда.
Вы, может быть, слышали -- мы уезжаем.
Зинаида пристально посмотрела на меня.
-- Да, я слышала.
Спасибо, что пришли.
Я уже думала, что не увижу вас.
Не поминайте меня лихом.
Я иногда мучила вас; но все-таки я не такая, какою вы меня воображаете.
Она отвернулась и прислонилась к окну.
-- Право, я не такая.
Я знаю, вы обо мне дурного мнения.
-- Я?
-- Да, вы... вы.
-- Я? -- повторил я горестно, и сердце у меня задрожало по-прежнему под влиянием неотразимого, невыразимого обаяния. -- Я?
Поверьте, Зинаида Александровна, что бы вы ни сделали, как бы вы ни мучили меня, я буду любить и обожать вас до конца дней моих.
Она быстро обернулась ко мне и, раскрыв широко руки, обняла мою голову и крепко и горячо поцеловала меня.
Бог знает, кого искал этот долгий, прощальный поцелуй, но я жадно вкусил его сладость.
Я знал, что он уже никогда не повторится.