-- Прощайте, прощайте, -- твердил я...
Она вырвалась и ушла.
И я удалился.
Я не в состоянии передать чувство, с которым я удалился.
Я бы не желал, чтобы оно когда-нибудь повторилось; но я почел бы себя несчастливым, если бы я никогда его не испытал.
Мы переехали в город.
Не скоро я отделался от прошедшего, не скоро принялся за работу.
Рана моя медленно заживала; но, собственно, против отца у меня не было никакого дурного чувства.
Напротив: он как будто еще вырос в моих глазах... Пускай психологи объяснят это противоречие как знают.
Однажды я шел по бульвару и, к неописанной моей радости, столкнулся с Лушиным.
Я его любил за его прямой и нелицемерный нрав, да притом он был мне дорог по воспоминаниям, которые он во мне возбуждал.
Я бросился к нему.
-- Ага! -- промолвил он и нахмурил брови. -- Это вы, молодой человек!
Покажите-ка себя.
Вы все еще желты, а все-таки в глазах нет прежней дряни.
Человеком смотрите, не комнатной собачкой.
Это хорошо.
Ну, что же вы? работаете?
Я вздохнул Лгать мне не хотелось, а правду сказать я стыдился.
-- Ну, ничего, -- продолжал Лушин, -- не робейте.
Главное дело: жить нормально и не поддаваться увлечениям.
А то что пользы?
Куда бы волна ни понесла -- все худо; человек хоть на камне стой, да на своих ногах.
Я вот кашляю... а Беловзоров -- слыхали вы?
-- Что такое? нет.
-- Без вести пропал; говорят, на Кавказ уехал.
Урок вам, молодой человек.
А вся штука оттого, что не умеют вовремя расстаться, разорвать сети.
Вот вы, кажется, выскочили благополучно.
Смотрите же, не попадитесь опять.
Прощайте.
"Не попадусь... -- думал я, -- не увижу ее больше"; но мне было суждено еще раз увидеть Зинаиду.
XXI
Отец мой каждый день выезжал верхом; у него была славная рыже-чалая английская лошадь, с длинной тонкой шеей и длинными ногами, неутомимая и злая.
Ее звали Электрик.
Кроме отца, на ней никто ездить не мог.
Однажды он пришел ко мне в добром расположении духа, чего с ним давно не бывало; он собирался выехать и уже надел шпоры.
Я стал просить его взять меня с собою.
-- Давай лучше играть в чехарду, -- отвечал мне отец, -- а то ты на своем клепере за мной не поспеешь.
-- Поспею; я тоже шпоры надену.
-- Ну, пожалуй.
Мы отправились.
У меня был вороненький, косматый конек, крепкий на ноги и довольно резвый; правда, ему приходилось скакать во все лопатки, когда Электрик шел полной рысью, но я все-таки не отставал.
Я не видывал всадника, подобного отцу; он сидел так красиво и небрежно-ловко, что, казалось, сама лошадь под ним это чувствовала и щеголяла им.
Мы проехали по всем бульварам, побывали на Девичьем поле, перепрыгнули через несколько заборов (сперва я боялся прыгать, но отец презирал робких людей, -- и я перестал бояться), переехали дважды чрез Москву-реку -- и я уже думал, что мы возвращаемся домой, тем более что сам отец заметил, что лошадь моя устала, как вдруг он повернул от меня в сторону от Крымского броду и поскакал вдоль берега.
Я пустился вслед за ним.
Поравнявшись с высокой грудой сложенных старых бревен, он проворно соскочил с Электрика, велел мне слезть и, отдав мне поводья своего коня, сказал, чтобы я подождал его тут же, у бревен, а сам повернул в небольшой переулок и исчез.
Я принялся расхаживать взад и вперед вдоль берега, ведя за собой лошадей и бранясь с Электриком, который на ходу то и дело дергал головой, встряхивался, фыркал, ржал; а когда я останавливался, попеременно рыл копытом землю, с визгом кусал моего клепера в шею, словом, вел себя как избалованный pur sang [конь чистокровной породы -- фр.].
Отец не возвращался.
От реки несло неприятной сыростью; мелкий дождик тихонько набежал и испестрил крошечными темными пятнами сильно надоевшие мне глупые серые бревна, около которых я скитался.