Мне чудилось, что я вхожу в низкую темную комнату..
Отец стоит с хлыстом в руке и топает ногами.; в углу прижалась Зинаида, и не на руке, а на лбу у ней красная черта... А сзади их обоих поднимается весь окровавленный Беловзоров, раскрывает бледные губы и гневно грозит отцу.
Два месяца спустя я поступил в университет, а через полгода отец мой скончался (от удара) в Петербурге, куда только что переселился с моей матерью и со мною.
За несколько дней до своей смерти он получил письмо из Москвы, которое его чрезвычайно взволновало...
Он ходил просить о чем-то матушку и, говорят, даже заплакал, он, мой отец!
В самое утро того дня, когда с ним сделался удар, он начал было письмо ко мне на французском языке.
"Сын мой, -- писал он мне, -- бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы..."
Матушка после его кончины послала довольно значительную сумму денег в Москву.
XXII
Прошло года четыре.
Я только что вышел из университета и не знал еще хорошенько, что мне начать с собою, в какую дверь стучаться: шлялся пока без дела.
В один прекрасный вечер я в театре встретил Майданова.
Он успел жениться и поступить на службу; но я не нашел в нем перемены.
Он так же ненужно восторгался и так же внезапно падал духом.
-- Вы знаете, -- сказал он мне, -- между прочим, госпожа Дольская здесь.
-- Какая госпожа Дольская?
-- Вы разве забыли? бывшая княжна Засекина, в которую мы все были влюблены, да и вы тоже.
Помните, на даче, возле Нескучного.
-- Она замужем за Дольским?
-- Да.
-- И она здесь, в театре?
-- Нет, в Петербурге, она на днях сюда приехала; собирается за границу.
-- Что за человек ее муж? -- спросил я.
-- Прекрасный малый, с состоянием.
Сослуживец мой московский.
Вы понимаете -- после той истории... вам это все должно быть хорошо известно (Майданов значительно улыбнулся)... ей не легко было составить себе партию; были последствия... но с ее умом все возможно.
Ступайте к ней: она вам будет очень рада.
Она еще похорошела.
Майданов дал мне адрес Зинаиды.
Она остановилась в гостинице Демут.
Старые воспоминания во мне расшевелились... я дал себе слово на другой же день посетить бывшую мою "пассию".
Но встретились какие-то дела; прошла неделя, другая, и когда я наконец отправился в гостиницу Демут и спросил госпожу Дольскую -- я узнал, что она четыре дня тому назад умерла почти внезапно от родов.
Меня как будто что-то в сердце толкнуло.
Мысль, что я мог ее увидеть и не увидел и не увижу ее никогда, -- эта горькая мысль впилась в меня со всею силою неотразимого упрека.
"Умерла!" -- повторил я, тупо глядя на швейцара, тихо выбрался на улицу и пошел не зная сам куда.
Все прошедшее разом всплыло и встало передо мною.
И вот чем разрешилась, вот к чему, спеша и волнуясь, стремилась эта молодая, горячая, блистательная жизнь!
Я это думал, я воображал себе эти дорогие черты, эти глаза, эти кудри -- в тесном ящике, в сырой, подземной тьме -- тут же, недалеко от меня, пока еще живого, и, может быть, в нескольких шагах от моего отца...
Я все это думал, я напрягал свое воображение, а между тем:
Из равнодушных уст я слышал смерти весть, И равнодушно ей внимал я, -- звучало у меня в душе.
О молодость! молодость! тебе нет ни до чего дела, ты как будто бы обладаешь всеми сокровищами вселенной, даже грусть тебя тешит, даже печаль тебе к лицу, ты самоуверенна и дерзка, ты говоришь: я одна живу -- смотрите! а у самой дни бегут и исчезают без следа и без счета, и все в тебе исчезает, как воск на солнце, как снег...
И, может быть, вся тайна твоей прелести состоит не в возможности все сделать, а в возможности думать, что ты все сделаешь, -- состоит именно в том, что ты пускаешь по ветру силы, которые ни на что другое употребить бы не умела, -- в том, что каждый из нас не шутя считает себя расточителем, не шутя полагает, что он вправе сказать:
"О, что бы я сделал, если б я не потерял времени даром!"
Вот и я... на что я надеялся, чего я ожидал, какую богатую будущность предвидел, когда едва проводил одним вздохом, одним унылым ощущением на миг возникший призрак моей первой любви?
А что сбылось из всего того, на что я надеялся?
И теперь, когда уже на жизнь мою начинают набегать вечерние тени, что у меня осталось более свежего, более дорогого, чем воспоминания о той быстро пролетевшей, утренней, весенней грозе?
Но я напрасно клевещу на себя.
И тогда, в то легкомысленное молодое время, я не остался глух на печальный голос, воззвавший ко мне, на торжественный звук, долетевший до меня из-за могилы.
Помнится, несколько дней спустя после того дня, когда я узнал о смерти Зинаиды, я сам, по собственному неотразимому влечению, присутствовал при смерти одной бедной старушки, жившей в одном с нами доме.
Покрытая лохмотьями, на жестких досках, с мешком под головою, она трудно и тяжело кончалась.