Я дал было себе слово не подходить к "засекинскому саду", но неотразимая сила влекла меня туда -- и недаром.
Не успел я приблизиться к забору, как увидел Зинаиду.
На этот раз она была одна.
Она держала в руках книжку и медленно шла по дорожке.
Она меня не замечала.
Я чуть-чуть не пропустил ее; но вдруг спохватился и кашлянул.
Она обернулась, но не остановилась, отвела рукою широкую голубую ленту своей круглой соломенной шляпы, посмотрела на меня, тихонько улыбнулась и опять устремила глаза в книжку.
Я снял фуражку и, помявшись немного на месте, пошел прочь с тяжелым сердцем.
"Que suis-je pour elle?"["Что я для нее?" -- фр.] -- подумал я (бог знает почему) по-французски.
Знакомые шаги раздались за мною: я оглянулся -- ко мне своей быстрой и легкой походкой шел отец.
-- Это княжна? -- спросил он меня.
-- Княжна.
-- Разве ты ее знаешь?
-- Я ее видел сегодня утром у княгини.
Отец остановился и, круто повернувшись на каблуках, пошел назад.
Поравнявшись с Зинаидой, он вежливо ей поклонился.
Она также ему поклонилась, не без некоторого изумления на лице, и опустила книгу.
Я видел, как она провожала его глазами.
Мой отец всегда одевался очень изящно, своеобразно и просто; но никогда его фигура не показалась мне более стройной, никогда его серая шляпа не сидела красивее на его едва поредевших кудрях.
Я направился было к Зинаиде, но она даже не взглянула на меня, снова приподняла книгу и удалилась.
VI
Целый вечер и следующее утро я провел в каком-то унылом онемении.
Помнится, я попытался работать и взялся за Кайданова -- но напрасно мелькали передо мною разгонистые строчки и страницы знаменитого учебника.
Десять раз сряду прочел я слова:
"Юлий Цезарь отличался воинской отвагой" -- не понял ничего и бросил книгу.
Перед обедом я опять напомадился и опять надел сюртучок и галстух.
-- Это зачем? -- спросила матушка. -- Ты еще не студент, и бог знает, выдержишь ли ты экзамен.
Да и давно ли тебе сшили куртку?
Не бросать же ее!
-- Гости будут, -- прошептал я почти с отчаянием.
-- Вот вздор! какие это гости!
Надо было покориться.
Я заменил сюртучок курткой, но галстуха не снял.
Княгиня с дочерью явилась за полчаса до обеда; старуха сверх зеленого, уже знакомого мне платья накинула желтую шаль и надела старомодный чепец с лентами огненного цвета.
Она тотчас заговорила о своих векселях, вздыхала, жаловалась на свою бедность, "канючила", но нисколько не чинилась: так же шумно нюхала табак, так же свободно поворачивалась и ерзала на стуле.
Ей как будто и в голову не входило, что она княгиня.
Зато Зинаида держала себя очень строго, почти надменно, настоящей княжной.
На лице ее появилась холодная неподвижность и важность -- и я не узнавал ее, не узнавал ее взглядов, ее улыбки, хотя и в этом новом виде она мне казалась прекрасной.
На ней было легкое барежевое платье с бледно-синими разводами; волосы ее падали длинными локонами вдоль щек -- на английский манер; эта прическа шла к холодному выражению ее лица.
Отец мой сидел возле нее во время обеда и со свойственной ему изящной и спокойной вежливостью занимал свою соседку.
Он изредка взглядывал на нее -- и она изредка на него взглядывала, да так странно, почти враждебно.
Разговор у них шел по-французски; меня, помнится, удивила чистота Зинаидина произношения.
Княгиня, во время стола, по-прежнему ничем не стеснялась, много ела и хвалила кушанья.
Матушка видимо ею тяготилась и отвечала ей с каким-то грустным пренебрежением; отец изредка чуть-чуть морщил брови.
Зинаида также не понравилась матушке.
-- Это какая-то гордячка, -- говорила она на следующий день. -- И подумаешь чего гордиться -- avec sa mine de grisette! [с ее внешностью гризетки! -- фр.]
-- Ты, видно, не видала гризеток, -- заметил ей отец.
-- И слава богу!
-- Разумеется, слава богу... только как же ты можешь судить о них?
На меня Зинаида не обращала решительно никакого внимания.