Он был так знаком Эдит — этот тревожный, волнующий и сладостный аромат — аромат большого бала.
Эдит мысленно увидела себя со стороны.
Ее обнаженные руки и плечи были напудрены.
Она знала, что они кажутся такими нежными, мелочно-белыми, а на фоне черных фраков будут выглядеть еще ослепительней.
Прическа удалась. Ее густые рыжеватые волосы были завиты, уложены, потом слегка растрепаны и взбиты так, что получилось настоящее чудо непокорных, дерзких кудрей.
Алый рот искусно подкрашен. Глаза светлые, нежно-голубые, как прозрачный, хрупкий голубой фарфор.
Она была совершенным, бесконечно изысканным созданием. Все — от хитроумной прически до маленьких ног — было гармонично, законченно и прекрасно.
Она собиралась с мыслями, готовясь принять участие в этом празднестве, приближение которого уже возвещал смех, то звонкий, то приглушенный, движение нарядных пар по лестнице.
Она будет изъясняться на том языке, которым овладела уже давно и в совершенстве: ходовые словечки, студенческий жаргон, кое-какие выражения, почерпнутые из журналов и газет. И все это ловко нанизано одно на другое и преподносится непринужденно и легко, порой слегка задорно, порой чуть-чуть сентиментально.
Она улыбнулась краем губ, услыхав, как девушка, стоявшая неподалеку от нее на лестнице, сказала:
— Ты не смыслишь в этом ни полкапельки, милочка!
И вместе с улыбкой растаяла ее досада. Эдит закрыла глаза и удовлетворенно, глубоко вздохнула.
Она уронила руки, и ее ладони ощутили скользящее прикосновение шелка, который облегал ее, как перчатка.
Никогда еще не чувствовала она себя такой хрупкой и нежной, никогда еще белизна ее рук не радовала ее так.
«Как хорошо я пахну!» — простодушно подумала она, и тотчас родилась новая мысль: «Я создана для любви».
Ей понравилось, как прозвучали эти слова, и она снова произнесла их про себя, и сейчас же, в неотвратимой последовательности, в ней всколыхнулись все ее сумасшедшие мечты о Гордоне Стеррете.
Неосознанное желание увидеть Гордона, по прихоти воображения пробудившееся в ее душе два часа назад, казалось, только и ждало этой минуты, этого бала.
Несмотря на свою кукольную красоту, Эдит была серьезной, вдумчивой девушкой.
Ей была свойственна та же склонность к раздумью, тот же юношеский идеализм, который привел ее брата к пацифизму и социализму.
Генри Брейдин покинул Корнелл, где преподавал экономику, и, обосновавшись в Нью-Йорке, стал заполнять столбцы одной радикальной еженедельной газеты призывами к спасению человечества путем искоренения неискоренимых социальных зол.
Эдит, натура не столь честолюбивая, готова была довольствоваться спасением Гордона Стеррета.
Она чувствовала в Гордоне какую-то внутреннюю слабость, от которой ей хотелось его уберечь; в нем было что-то беспомощное, и ей хотелось прийти ему на помощь.
К тому же ей нужен был кто-то, кого бы она знала давно и кто давно бы ее любил.
Она уже устала немного, ей хотелось выйти замуж.
Связка писем, пять-шесть фотографий, столько же памятных встреч и эта усталость навели ее на мысль, что при первой же встрече с Гордоном в их отношениях должен произойти перелом.
Она скажет ему что-нибудь такое, что произведет этот перелом.
И это будет сегодня вечером.
Это ее вечер.
И все вечера отныне принадлежат ей.
Тут течение ее мыслей было прервано появлением молодого человека, который, представ перед ней с глубоко уязвленным видом, церемонно отвесил ей непомерно низкий поклон.
Это был Питер Химмель, тот студент, с которым она приехала на бал.
Он был долговязый, забавный, в роговых очках. В его эксцентричности было что-то привлекательное.
Но она вдруг почувствовала к нему неприязнь — быть может, потому, что он не сумел ее поцеловать.
— Ну, — сказала она, — вы все еще злитесь?
— Ничуть.
Она шагнула к нему и взяла его за руку.
— Извините меня, — сказала она мягко.
— Не понимаю, почему я так разбушевалась.
Сама не знаю, что со мной, но я отчаянно кисну сегодня.
Не сердитесь.
— Ерунда, — пробормотал он. — Пустяки.
Он был неприятно смущен.
Нарочно она, что ли, напоминает ему о том, как он оскандалился?
— Это была ошибка, — продолжала она тем же мягким, задушевным тоном, — и мы оба постараемся об этом забыть.
После этих слов он уже возненавидел ее.
Минуту спустя они скользили по паркету, в то время как музыканты специально приглашенного джаза, раскачиваясь в такт и вздыхая, сообщали переполненному бальному залу, что «мой саксофон и я — чем это не компа-ани-и-я-а!».
Перед ней вырос молодой человек с усиками.
— Вы меня не помните? — начал он с укором.
— Что-то не припомню, как вас зовут, — сказала она небрежно. — Но мы знакомы, конечно.
— Мы встречались у… — Голос его печально замер вдали — ее уже перехватил какой-то белобрысый юноша.