Новые любовные слова, впервые зародившаяся нежность… Они сохранятся, эти сокровища, — для нового возлюбленного.
Глава 5
Питер Химмель, доставивший на бал прелестную Эдит, не привык получать отпор, и, когда Эдит осадила его, он был оскорблен, пристыжен и сбит с толку.
Месяца два кряду Питер обменивался с этой девушкой срочными письмами, а так как единственный смысл такой переписки заключался, по его мнению, в том, чтобы поддерживать некие сентиментально-романтические отношения, то он уже не сомневался в успехе.
И вот теперь он ломал себе голову, пытаясь разгадать, почему Эдит ни с того ни с сего придала значение такому пустяку, как поцелуй.
Когда молодой человек с усиками оттеснил его от Эдит, Питер вышел в вестибюль и начал складывать в уме ядовито-уничтожающую фразу.
Претерпев многочисленные сокращения, она звучала примерно так:
«Ну, знаете ли, когда девушка сначала подзадоривает мужчину, а затем щелкает его по носу, тогда она… ну, словом, пусть пеняет на себя, потому что я сейчас пойду и напьюсь».
После этого он прошел через зал, где был накрыт ужин, в соседнюю комнату, которую приметил еще раньше.
Там на столе, в приятном окружении бутылок, стояло несколько ваз с крюшоном, и он подсел к столу.
После двух больших стаканов виски с содовой скука, раздражение, однообразие уныло бегущих часов и минут и непонятная запутанность событий — все отступило куда-то на задний план и окуталось мерцающей, золотистой паутиной.
Все явления упорядочились и умиротворенно стали на свое место. Все дневные тревоги выстроились в шеренгу, сделали по его команде «налево кругом марш» и исчезли.
И когда растаяли тревоги, все приобрело какой-то отвлеченный, символический смысл.
Эдит была уже не Эдит, а некая пустая, ветреная девчонка, над которой можно посмеяться, но никак не жалеть о ней.
Она стала персонажем, созданным его воображением, который точно, как в раму, входил в этот новый, возникавший вокруг него, упростившийся мир.
Да и сам он до некоторой степени стал символической фигурой — этаким воплощением столичного кутилы, бездумного мечтателя, блистательно прожигающего жизнь.
Затем это отрешенное настроение сменилось другим, и, когда он покончил с третьим стаканом, образы, созданные его воображением, растаяли в теплом, сияющем тумане, и ему стало казаться, что он плывет куда-то, лежа на спине.
Он пребывал в этом приятном состоянии, когда заметил, что кто-то приотворил обитую зеленым сукном вращающуюся дверь и чьи-то глаза внимательно наблюдают за ним в щелку.
Питер безмятежно хмыкнул.
Зеленая дверь затворилась… Затем приотворилась снова — совсем чуть-чуть на этот раз.
— Ой, боюсь, — сказал Питер.
Дверь не изменила своего положения, и вскоре до него донесся напряженный прерывистый шепот:
— Какой-то парень…
— Что он делает?
— Сидит, смотрит.
— Хоть бы он убрался поскорей.
Нам надо раздобыть еще бутылочку.
Питер прислушивался, пока эти слова не проникли мало-помалу в его сознание.
«А это, между прочим, интересно», — подумал он.
Он был заинтригован.
Он ликовал.
Он чувствовал, что наткнулся на какую-то тайну.
С нарочито небрежным видом он поднялся со стула, обошел вокруг стола, затем сделал неожиданный поворот и дернул на себя зеленую дверь, из-за которой в комнату ввалился рядовой Роуз.
— Мое почтение, — сказал Питер.
Рядовой Роуз выставил одну ногу немного вперед, приготовившись не то к схватке, не то к бегству, а может быть, и к переговорам.
— Мое почтение, — вежливо повторил Питер.
— Здорово.
— Могу я предложить вам стакан вина?
Рядовой Роуз испытующе поглядел на Питера — не хочет ли тот поднять его на смех?
— Не откажусь, — сказал он после некоторого размышления.
Питер пододвинул стул.
— Присаживайтесь.
— Я тут с приятелем, — сказал Роуз.
— Он там.
— Роуз указал на зеленую дверь.
— В чем же дело, давайте его сюда.
Питер шагнул к двери, распахнул ее и пригласил к столу рядового Кэя, который имел весьма недоверчивый, неуверенный и виноватый вид.
Подтащили к столу стулья, и все трое уселись поближе к вазе с крюшоном.
Питер поставил перед каждым высокий бокал, открыл портсигар, предложил гостям папиросы.
Все это было принято, хотя и с опаской.