Я хотела повидать тебя. Гордон, понимаешь? Но у тебя, должно быть, кто-то другой на уме.
Это он отверг самым решительным образом.
— Тогда бери шляпу, и пошли отсюда, — предложила она.
Гордон стоял в нерешительности, и она вдруг подошла к нему и обвила руками его шею.
— Пойдем со мной. Гордон, — понизив голос почти до шепота, сказала она.
— Поедем в «Девинриз», выпьем, а потом ко мне.
— Я не могу, Джул.
— Можешь, — сказала она настойчиво.
— Я болен, вдребезги болен.
— Тем более тебе нечего делать на этом балу.
Гордон все еще колебался; он поглядел вокруг, словно ища спасения, но уже чувствуя, что сдается. Тогда она порывисто притянула его к себе, и ее мягкие влажные губы прильнули к его губам.
— Ладно, — глухо проговорил он.
— Сейчас возьму шляпу.
Глава 8
Когда Эдит ступила на тротуар, улица, утопавшая в прозрачной синеве майской ночи, была пустынна.
Витрины огромных магазинов померкли, и казалось, что все дневное великолепие погребено, словно в склепе, за тяжелой железной броней спущенных на двери жалюзи.
Поглядев в сторону Сорок второй улицы, Эдит увидела мерцающее марево огней ночных ресторанов.
Над Шестой авеню с грохотом промчался поезд надземной железной дороги. Он пересек улицу между двумя тусклыми цепочками электрических фонарей и исчез, огненной полосой прочертив мрак.
На Сорок четвертой улице было совсем тихо.
Плотнее запахнувшись в манто, Эдит перебежала через улицу и в испуге шарахнулась в сторону, услыхав над ухом хриплый шепот какого-то одинокого прохожего: — Куда спешишь, малютка?
Ей вспомнилось, как в детстве она убежала ночью в одной пижаме на улицу, и откуда-то из глубины таинственно-большого темного двора на нее залаяла собака.
Через минуту она уже была у цели — возле двухэтажного ветхого здания на Сорок четвертой улице, в одном из верхних окон которого с облегчением увидала огонек.
На улице было достаточно светло, чтобы разобрать надпись на вывеске рядом с окном: «Нью-йоркский призыв».
Эдит вошла в темный вестибюль и почти сразу разыскала в глубине лестницу.
Затем она очутилась в длинной комнате с низким потолком, заставленной столами и заваленной подшивками газет.
В комнате было всего двое.
Они сидели в противоположных концах комнаты и писали что-то при свете настольных ламп. У каждого был надвинут на лоб зеленый защитный козырек.
На секунду Эдит в нерешительности остановилась в дверях, и тут оба мужчины одновременно обернулись к ней, и в одном из них она узнала своего брата.
— Смотрите-ка, Эдит!
— Он быстро встал и с удивленным видом направился к ней, снимая на ходу козырек.
Это был высокий, худой брюнет в очках с очень толстыми стеклами.
Взгляд у него был испытующий, но какой-то отрешенный, казалось, он всегда устремлен вдаль, поверх головы собеседника.
Взяв Эдит за локти, брат притянул ее к себе и поцеловал в щеку.
— Что случилось? — спросил он с некоторой тревогой.
— Я была на балу, Генри, тут через дорогу, у «Дельмонико», — взволнованно начала Эдит, — и не могла удержаться, чтобы не нагрянуть к тебе.
— Очень рад.
— Его встревоженный тон мгновенно сменился обычным для него — небрежным. — Все же тебе не следовало бегать ночью по улицам одной.
Человек, сидевший в другом конце комнаты, с любопытством поглядывал на них. Генри поманил его, и он подошел.
Это был полный мужчина с маленькими, остро поблескивавшими глазками. Он был без воротничка и галстука, и это делало его похожим на фермера из среднезападных штатов, вкушающего свой воскресный послеобеденный отдых.
— Моя сестра, — сказал Генри.
— Зашла меня проведать.
— Здравствуйте, — сказал толстяк, улыбаясь.
— Меня зовут Бартоломью, мисс Брейдин.
Я знаю, что ваш брат давно уже успел об этом позабыть.
Эдит вежливо рассмеялась.
— Ну, как, — продолжал тот, — у нас тут не слишком роскошные апартаменты, верно?
Эдит обвела глазами комнату.
— Нет, очень мило, — отвечала она.
— А где вы держите бомбы?
— Бомбы? — повторил Бартоломью и расхохотался.