Хороша, черт побери!
И все такая же — фарфоровая куколка. Только тронь ее, так, кажется, и рассыплется на кусочки.
Дин самодовольно оглядел свою сияющую физиономию в зеркале и улыбнулся, обнажив торчащие зубы.
— А ей, верно, года двадцать три уже, — заметил он.
— В прошлом месяце исполнилось двадцать два, — машинально уточнил Гордон.
— Ах так, в прошлом месяце?
Она, верно, приехала принять участие в йельской встрече?
Ты знаешь, что сегодня у «Дельмонико» наши устраивают бал?
Тебе надо пойти, Горди.
Ручаюсь, что там будет половина Нью-Хейвена.
Я могу достать приглашение.
Лениво облачившись в свежее белье. Дин закурил сигарету, уселся у отворенного окна и погрузился в созерцание своих икр и колен, освещенных ярким утренним солнышком, лившимся в окно.
— Садись, Горди, — сказал он, — и расскажи о себе. Что ты поделывал эти годы и чем занимаешься теперь, — все по порядку.
Гордон вдруг бросился навзничь на постель. Он лежал совершенно неподвижно, словно бездыханный.
Его рот, по привычке чуть приоткрытый, сейчас придавал лицу беспомощное, жалкое выражение.
— Что с тобой? — поспешно спросил Дин.
— А черт!..
— Что случилось?
— Все, черт подери, все, что только хочешь… — в отчаянии воскликнул тот.
— Я пропадаю. Фил!
Конец! Крышка!
— Да что такое?
— Я погиб.
— Голос Гордона дрожал.
Голубые глаза Дина оглядели его на этот раз более внимательно, оценивающе.
— А ты и вправду неважно выглядишь.
— Еще бы!
У меня вся жизнь исковеркана.
— Гордон помолчал.
— Лучше уж рассказать все, как есть… Впрочем, может, тебе неинтересно?
— Ничего подобного, валяй рассказывай.
— Однако предложение звучало не слишком настойчиво.
Поездка в Нью-Йорк была задумана Дином с целью поразвлечься, и вдруг тут этот Гордон Стеррет со своими неурядицами… Это было досадно.
— Валяй! — повторил, однако. Дин. И прибавил вполголоса:
— Выкладывай уж, что у тебя там.
— Так вот, — неуверенно начал Гордон.
— В феврале я возвратился из Франции, месяц провел дома, в Гаррисберге, а затем приехал сюда, в Нью-Йорк, чтобы поступить на работу.
Устроился в одну экспортную фирму.
А вчера получил расчет.
— Расчет?
— Сейчас я тебе объясню. Фил.
Я хочу рассказать все начистоту.
Ты, пожалуй, единственный человек, к которому я могу обратиться в такую минуту.
Лучше уж я расскажу тебе все, верно, Фил?
Дин насторожился еще больше и словно в рассеянности забарабанил пальцами по колену.
У него появилось смутное ощущение, что на него ни за что ни про что хотят взвалить какую-то ответственность. А что ему за дело до всего этого?
В студенческие годы Гордон Стеррет нередко попадал во всякие истории, но в нынешнем бедственном положении приятеля ему чудилось что-то отталкивающее, и хотелось отгородиться от этого, хотя слова Стеррета и возбудили его любопытство.
— Продолжай.
— Тут замешана девушка.
Дин хмыкнул.