А ну давай!
Комната пустела, словно из нее вычерпывали людей, как воду из лохани.
Полицейский, притиснувший в углу какого-то солдата, отпустил своего противника и подтолкнул его к двери.
Бас продолжал рокотать.
Эдит поняла, что бас принадлежит полицейскому с короткой, бычьей шеей, стоявшему возле двери и одетому в капитанскую форму.
— А ну давай!
Куда это годится!
Своего же солдата вышвырнули в окно. Расшибся насмерть.
— Генри! — закричала Эдит.
— Генри!
Она бешено заколотила кулаками по спине какого-то человека, преграждавшего ей дорогу, протиснулась между двумя другими и с криком бросилась к бледному как полотно человеку, сидевшему на полу, прислонившись к ножке стола.
— Генри! — в ужасе вскричала она. — Что с тобой?
Что с тобой?
Они ранили тебя?
Глаза его были закрыты.
Он застонал, взглянул на нее и сказал тоскливо:
— Они сломали мне ногу.
Господи, какие идиоты!
— А ну давай! — кричал капитан полиции.
— А ну давай!
А ну давай!
Глава 9
В восемь часов утра ресторан Чайлда на Пятьдесят девятой улице отличается от других ресторанов Чайлда разве что размером мраморных столиков да блеском сковородок.
Вы найдете там толпу бедно одетых людей. В уголках глаз у них еще притаился сон, они смотрят прямо перед собой в тарелку, стараясь не видеть других, таких же бедно одетых, как они.
Однако если вы заглянете в ресторан Чайлда на Пятьдесят девятой четырьмя часами ранее, то убедитесь, что он совершенно не похож на другие рестораны Чайлда, начиная от того, который в Портленде, штат Орегон, и кончая тем, который в Портленде, штат Мэн.
Вы увидите, что его светлые, блещущие чистотой стены скрывают шумную и довольно разношерстную компанию студентов, хористок, filles de joie, молоденьких светских девушек и светских повес — словом, сборище, в достаточной мере характерное для веселящегося Бродвея и даже для Пятой авеню.
Второго мая на рассвете ресторан этот был переполнен до отказу.
За мраморными столиками виднелись раскрасневшиеся лица юных бездельниц, чьи отцы являются обладателями собственных поместий.
С завидным аппетитом они пожирали гречневые лепешки и омлеты — неслыханный подвиг, осуществить который еще раз в этом же месте четырьмя часами позже они не смогли бы ни за какие сокровища мира.
Почти все посетители ресторана прибыли сюда прямо со студенческого бала у «Дельмонико», если не считать двух-трех хористочек из ночного ревю, которые сидели за столиком у стены и сокрушались в душе, что не сняли немножко больше грима с лица.
Кое-где торчало еще несколько мрачных фигур. Серые, похожие на мышей, они казались крайне неуместными в этом окружении. Устало, с недоумением и любопытством взирали они на беспечно порхавших здесь бабочек.
Однако мрачные фигуры эти являлись исключением.
Ведь близилась к рассвету ночь с первого на второе мая, и атмосфера все еще была праздничной.
Гэс Роуз, протрезвевший, но немного ошарашенный, мог быть причислен к разряду мрачных фигур.
Как попал он после потасовки на Сорок четвертой улице сюда, на Пятьдесят девятую, припоминалось ему смутно, словно во сне.
Он видел, как тело Кэррола Кэя забрал и увез санитарный автомобиль, а потом побрел вместе с другими солдатами в северном направлении.
Где-то между Сорок четвертой и Пятьдесят девятой солдаты подцепили каких-то девчонок и исчезли.
Роуз добрел до Колумбус-Серкл и, увидев мерцающие огни ресторана Чайлда, решил утолить здесь свою тоску по кофе с пончиком.
Он вошел в ресторан и сел за столик.
Вокруг стояла трескучая, бессвязная болтовня, звонкий смех.
Роуз не сразу понял, что здесь происходит, и озадаченно поглядывал по сторонам, пока наконец не сообразил, что какая-то веселящаяся компания убивает тут остаток ночи.
Какие-то шумные, беспокойные молодые люди расхаживали между столиками, точно у себя дома, пожимали всем подряд руки, останавливались, чтобы посмеяться и поболтать, а взмыленные официанты, с омлетами и булочками на поднятых над головой подносах, безмолвно чертыхаясь, старались оттеснить их с прохода.
Роузу, забившемуся в самый укромный уголок, все это казалось чем-то вроде яркого циркового представления, исполненного блеска, красоты и безудержного веселья. Потом его заинтересовала пара, сидевшая наискосок от него, спиной к залу.
Мужчина был пьян.
Он был во фраке, но галстук болтался развязанный, манишка, забрызганная водой и вином, вздулась пузырем.
Тусклые, налитые кровью глаза блуждали по сторонам.
Он дышал тяжело, прерывисто.
«Вот это кутнул!» — подумал Роуз.
Женщина была совсем или почти совсем трезва.
Смазливое личико, темные глаза, слишком яркий румянец. Настороженный, ястребиный взгляд был прикован к лицу ее спутника.