«Четыре года всего этого!»
Это казалось вечностью, а теперь, когда все было позади, это кажется одной минутой.
Ей захотелось схватить настоящее и крепко держать его.
Взрослеть было страшно.
И были еще девочки.
Ей придется попрощаться, чтобы уже не встретиться в первый учебный день осенью, а между тем Присцилла живет в Калифорнии, Джорджи – в Южной Дакоте, Бонни – в Кентукки, а она – в Новой Англии, и они – единственные люди на свете, с которыми ей особенно хочется разговаривать.
Ей придется сблизиться с мамиными подругами – хронически взрослыми особами, которые говорят о мужьях, детях и прислуге.
И там будут мужчины.
Она так и не успела познакомиться с мужчинами, но однажды ей, возможно, придется за одного из них выйти замуж, и тогда всему придет конец. И не успеет она опомниться, как превратится в пожилую даму, которая станет рассказывать внукам истории о том, как она была когда-то девочкой.
Пэтти скорбно взирала на кампус сверху вниз, того и гляди, готовая заплакать о своей потерянной молодости, как вдруг на посыпанной гравием тропинке послышался звук шагов; она испуганно подняла голову и увидела, что холм огибает человек духовного сана.
Невольно она приготовилась бежать, однако епископ высмотрел ее вместе с маленьким, грубо отесанным сиденьем под деревом, улыбнулся ей и со вздохом удовлетворения опустился на него.
– Чудесный вид, – промолвил он, едва переводя дыхание, – но холм больно крут.
– Да, холм крутой, – согласилась вежливо Пэтти и, поскольку шанса сбежать, по-видимому, не было, она вернулась на свое место и прибавила со смехом, – я только что убежала от Вас, епископ Коупли, и вот Вы появляетесь, преследуя меня, словно обвиняющая совесть.
Епископ тихо засмеялся. – Я и сам убежал, – ответил он, – я знал, что после службы меня должны представить около сотне девушек, поэтому я просто выскользнул через заднюю дверь, чтобы спокойно прогуляться.
Пэтти оглядела его оценивающе, испытывая новое чувство дружеского участия.
– Я бы тоже хотел сбежать из церкви, – сознался он с блеском в глазах. – В такой день, как этот, свежий воздух – самая лучшая церковь.
– И я так думаю, – сказала Пэтти от всего сердца, – но я и понятия не имела, что епископы так чувствительны.
Они продолжали дружески болтать на разные темы и обмениваться дилетантскими мнениями по поводу колледжа и духовенства.
– Знаете, что забавно, – заметила Пэтти раздумчиво, – несмотря на то, что в каждое воскресенье к нам приходят разные проповедники, проповедь у нас всегда одна и та же.
– Одна и та же проповедь? – спросил епископ, весьма ошеломленный.
– Практически одинаковая, – сказала Пэтти. – Я слушала ее четыре года и думаю, что я и сама могла бы в некотором роде проповедовать.
Знаете, похоже, все они считают, что раз уж мы поступаем в колледж, мы должны быть интеллектуальными гигантами, и они убеждают нас помнить о том, что разум и наука – это не единственные важные вещи в мире, что чувства, в конечном счете, есть главная движущая сила; и, уж не знаю зачем, они цитируют маленькое стихотворение о прекрасном цветке.
А Ваша была не об этом? – спросила она тревожно.
– На сей раз – нет, – вымолвил епископ. – Я читал старую проповедь.
– Это лучше всего, – сказала Пэтти. – Мы люди, раз уж мы действительно идем в колледж.
Я помню, как однажды к нам прибыл человек из Йеля или Гарварда, или еще откуда и прочел нам старую проповедь: он убеждал нас быть более мужественными.
Это было очень необычно.
Епископ улыбнулся. – Вы часто сбегаете из церкви? – мягко поинтересовался он.
– Нет, живя вместе с Присциллой, у меня нет на это ни одного шанса.
Но обязательная служба вызывает желание сбежать, – добавила она. – Я выступаю не против службы, а против обязательности.
– Но у вас существует система… э-э… прогулов, – предположил он.
– Три прогула в месяц, – грустно проговорила Пэтти. – Вечерняя служба приравнивается к одному прогулу, а воскресная утренняя проповедь – сразу к двум.
– Так Вы израсходовали два прогула, чтобы сбежать от меня? – спросил он с улыбкой.
– О, не от Вас, – торопливо возразила Пэтти. – От… обязательности.
И кроме всего прочего, – прибавила она откровенно, – я использовала свои законные прогулы много дней назад, а когда я начинаю пропускать сверх нормы, то я становлюсь беспечной.
– А можно спросить, что происходит, когда Вы пропускаете сверх нормы? – поинтересовался епископ.
– Ну, – сказала Пэтти, – понимаете, существуют прокторы, которые отмечают отсутствующего; потом, если они узнают, что человек пропустил больше положенного, его вызывает комитет самоуправления и интересуется причиной.
Если он не в состоянии предоставить толкового объяснения, его на месяц лишают привилегий, и он не может заседать в комитетах, играть в пьесах или брать отгулы, чтобы отлучиться из города.
– Понимаю, – сказал епископ, – и Вам придется понести все эти наказания?
– О нет, – спокойно сказала Пэтти, – я предоставлю хорошее объяснение.
– И что Вы скажете? – спросил он.
– Я точно не знаю, – придется положиться на вдохновение момента.
Епископ недоуменно разглядывал ее. – Вы хотите сказать, – спросил он, – что, нарушив правило, Вы намереваетесь избегнуть наказания с помощью… грубо говоря… обмана?
– О нет, епископ, – произнесла Пэтти шокировано. – Разумеется, я скажу правду, только, – она с неотразимой улыбкой посмотрела в лицо епископу, – комитет, наверное, ее не поймет.
На мгновение лицо епископа разгладилось, но затем он вновь посерьезнел. – С помощью уловки? – спросил он.
– Д-да, – призналась Пэтти, – полагаю, Вы могли бы назвать это уловкой.
Смею заметить, я очень плохая, – добавила она, – но в таком месте, как это, приходится иметь репутацию замечательной личности, иначе тебя будут игнорировать.
Я не могу соперничать в добродетели, или в атлетике, или еще в чем-то подобном, поэтому мне ничего другого не остается, как опережать в безнравственности – для этого у меня есть исключительные способности.
Уголки губ епископа конвульсивно дрогнули. – Вы не похожи на человека с уголовным прошлым.
– Я еще молода, – ответила Пэтти, – и у меня не было удобного случая проявить себя.