Мистер Кинни и я в глаза не видали друг друга до той минуты, когда я крикнул «алло» у его коновязи; но с этого момента и до моего отъезда на следующее утро мы, согласно кодексу Техаса, были закадычными друзьями.
После ужина мы с хозяином фермы вытащили наши стулья из двухкомнатного дома на галерею с земляным полом, крытую чапарралем и саквистой.
Задние ножки стульев глубоко ушли в утрамбованную глину, и мы, прислонившись к вязовым подпоркам галереи, покуривали эльторовский табачок и дружелюбно обсуждали дела остальной вселенной.
Передать словами чарующую прелесть вечера в прерии — безнадежная затея.
Дерзок будет тот повествователь, который попытается описать техасскую ночь ранней весной.
Ограничимся простым перечнем.
Ферма расположилась на вершине отлогого косогора.
Безбрежная прерия, оживляемая оврагами и темными пятнами кустарника и кактусов, окружала нас, словно стенки чаши, на дне которой мы покоились, как осадок.
Небо прихлопнуло нас бирюзовой крышкой.
Чудный воздух, насыщенный озоном и сладкий от аромата диких цветов, оставлял приятный вкус во рту.
В небе светил большой, круглый ласковый луч прожектора, и мы знали, что это не луна, а тусклый фонарь лета, которое явилось, чтобы прогнать на север присмиревшую весну.
В ближайшем коррале смирно лежало стадо овец, — лишь изредка они с шумом подымались в беспричинной панике и сбивались в кучу.
Слышались и другие звуки: визглявая семейка койотов заливалась за загонами для стрижки овец, и козодои кричали в высокой траве.
Но даже эти диссонансы не заглушали звонкого потока нот дроздов-пересмешников, стекавшего с десятка соседних кустов и деревьев.
Хотелось подняться на цыпочки и потрогать рукою звезды, такие они висели яркие и ощутимые.
Жену мистера Кинни, молодую и расторопную женщину, мы оставили в доме.
Ее задержали домашние обязанности, которые, как я заметил, она исполняла с веселой и спокойной гордостью.
В одной комнате мы ужинали.
Вскоре из другой к нам на галерею ворвалась волна неожиданной и блестящей музыки.
Насколько я могу судить об искусстве игры на пианино, толкователь этой шумной фантазии с честью владел всеми тайнами клавиатуры.
Пианино и тем более такая замечательная игра не вязались в моем представлении с этой маленькой и невзрачной фермой.
Должно быть, недоумение было написано у меня на лице, потому что Раш Кинни тихо рассмеялся, как смеются южане, и кивнул мне сквозь освещенный луною дым от наших папирос.
— Не часто приходится слышать такой приятный шум на овечьей ферме, — заметил он. — Но я не вижу причин, почему бы не заниматься искусством и подобными фиоритурами, если вдруг очутился в глуши.
Здесь скучная жизнь для женщины, и если немного музыки может ее приукрасить, почему не иметь ее?
Я так смотрю на дело.
— Мудрая и благородная теория, — согласился я.
— А миссис Кинни хорошо играет.
Я не обучен музыкальной, науке, но все же могу сказать, что она прекрасный исполнитель.
У нее есть техника и незаурядная сила.
Луна, понимаете ли, светила очень ярко, и я увидел на лице Кинни какое-то довольное и сосредоточенное выражение, словно его что-то волновало, чем он хотел поделиться.
— Вы проезжали перекресток «Два Вяза», — сказал он многообещающе.
— Там вы, должно быть, заметили по левую руку заброшенный дом под деревом.
— Заметил, — сказал я.
— Вокруг копалась стадо кабанов.
По сломанным изгородям было видно, что там, никто не живет,
— Вот там-то и началась эта музыкальная история, — сказал Кинни.
— Что ж, пока мы курим, я не прочь рассказать вам ее.
Как раз там жил старый Кэл Адамс.
У него было около восьмисот мериносов улучшенной породы и дочка — чистый шелк и красива, как новая уздечка на тридцатидолларовой лошади.
И само собой разумеется, я был виновен, хотя и заслуживал снисхождения, в том, что торчал у ранчо старого Кэла все время, какое удавалось урвать от стрижки Овец и ухода за ягнятами.
Звали ее мисс Марилла. И я высчитал по двойному правилу арифметики, что ей суждено стать хозяйкой и владычицей ранчо Ломито, принадлежащего Р.
Кинни, эсквайру, где вы сейчас находитесь как желанный и почетный гость.
Надо вам сказать, что старый Кэл ничем не выделялся как овцевод.
Это был маленький, сутуловатый hombre, ростом с ружейный футляр, с жидкой седой бороденкой и страшно болтливый.
Старый Кэл был до того незначителен в выбранной им профессии, что даже скотопромышленники не питали к нему ненависти.
А уж если овцевод не способен выдвинутся настолько, чтобы заслужить враждебность скотоводов, он имеет все шансы умереть неоплаканным и почти что неотпетым.
Но его Марилла была сущей отрадой для глаз, и хозяйка она была хоть куда.
Я был их ближайшим соседом и наезжал, бывало, в «Два Вяза» от девяти до шестнадцати раз в неделю то со свежим маслом, то с оленьим окороком, то с новым раствором для мытья овец, лишь бы был хоть пустяковый предлог повидать Мариллу.
Мы с ней крепко увлеклись друг другом, и я был совершенно уверен, что заарканю ее и приведу в Ломито.
Только она была так пропитана дочерними чувствами к старому Кэлу, что мне никак не удавалось заставить ее поговорить о серьезных вещах.