Таков был дядюшка Кэл.
Но я терпел его, потому что он очень уж заботился о Марилле.
И она заботилась о нем не меньше.
Он посылал ее на два года в пансион в Бэрдстейл, хотя на покрытие расходов уходил чуть ли не последний фунт шерсти.
Помнится, во вторник дядюшка Кэл отправился в Сан-Антонио с последней подводой шерсти.
Пока он был в отъезде, из Бэрдстейла приехал дядя Мариллы, Бен, и поселился на ранчо.
До Сан-Антонио было девяносто миль, а до ближайшей железнодорожной станция сорок, так что дядюшка Кэл отсутствовал дня четыре.
Я был в «Двух Вязах», когда он прикатил домой как-то вечером, перед закатом.
На возу определенно что-то торчало — пианино или орган, мы не могли разобрать, — все было укутано в мешки из-под шерсти и поверх натянут брезент на случай дождя.
Марилла выскакивает и кричит:
«Ах, ах!» Глаза у нее блестят и волосы развеваются.
«Папочка… Папочка, — поет она, — ты привез его… Привез?» А оно у нее прямо перед глазами. Но женщины иначе не могут.
— Лучшее пианино во всем Сан-Антонио, — говорит дядюшка Кэл, гордо помахивая рукой.
— Настоящее розовое дерево, и самый лучший, самый громкий тон, какой только может быть.
Я слышал, как на нем играл хозяин магазина; забрал его, не торгуясь, и расплатился наличными.
Мы с Беном, дядя Кэл да еще один мексиканец сняли его с подводы, втащили в дом и поставили в угол.
Это был такой стоячий инструмент — не очень тяжелый и не очень большой.
А потом ни с того ни с сего дядюшка Кэл шлепается на пол и говорит, что захворал.
У него сильный жар, и он жалуется на легкие.
Он укладывается в постель, мы с Беном тем временем распрягаем, и отводим на пастбище лошадей, а Марилла суетится, готовя горячее питье дядюшке Кэлу.
Но прежде всего она кладет обе руки на пианино и обнимает его с нежной улыбкой, ну, знаете, совсем как ребенок с рождественскими игрушками.
Когда я вернулся с пастбища, Марилла была в комнате, где стояло пианино.
По веревкам и мешкам на полу было видно, что она его распаковала.
Но теперь она снова натягивала на него брезент, и на ее побледневшем лице было какое-то торжественное выражение.
— Что это ты, Марилла, никак снова завертываешь музыку? — спрашиваю я.
— А ну-ка парочку мелодий, чтобы поглядеть, как оно ходит под седлом.
— Не сегодня, Раш, — говорит она, — я не могу сегодня играть.
Папа очень болен.
Только подумай, Раш, он заплатил за него триста долларов — почти треть того, что выручил за шерсть.
— Что ж такого, ты стоишь больше любой трети чего бы то ни было, — сказал я.
— А потом, я думаю, дядюшка Кэл уж не настолько болен, что не может послушать легкое сотрясение клавишей. Надо же окрестить машину.
— Не сегодня, Раш, — говорит Марилла таким тоном, что сразу видно — спорить с ней бесполезно.
Но что ни говори, а дядюшку Кэла, видно, крепко скрутило.
Ему стало так плохо, что Бен, оседлал лошадь и поехал в Бэрдстейл за доктором Симпсоном.
Я остался на ферме на случай, если что понадобится.
Когда дядюшке Кэлу немного полегчало, он позвал Мариллу и говорит ей:
— Ты видела инструмент, милая?
Ну, как тебе нравится?
— Он чудесный, папочка, — говорит она, склоняясь к его подушке.
— Я никогда не видала такого замечательного инструмента.
Ты такой милый и заботливый, что купил мне его!
— Я не слышал, чтобы ты на нем играла, — говорит дядюшка Кэл. — А я прислушивался.
Бок сейчас меня не очень тревожит. Может, сыграешь какую-нибудь вещицу, Марилла?
Но нет, она заговаривает зубы дядюшке Кэлу и успокаивает его, как ребенка.
По- видимому, она твердо решила не прикасаться пока к пианино.
Приезжает доктор Симпсон и говорит, что у дядюшки Кэла воспаление легких в самой тяжелой форме; старику было за шестьдесят, и он давно уж начал сдавать, так что шансы были за то, что ему не придется больше гулять по травке.
На четвертый день болезни он снова зовет Мариллу и заводит речь о пианино.
Тут же находятся и доктор Симпсон и Бен, и миссис Бен, и все ухаживают за ним, кто как может.
— У меня бы здорово пошло по части музыки, — говорит дядюшка Кэл.
— Я выбрал лучший инструмент, какой можно достать за деньги в Сан-Антонио.