— Ты, верно, слышал о Джексоне Птице.
У него восемь участков пастбища и четыре тысячи голов лучших мериносов к югу от северного полюса.
Я вышел, сел на землю в тени лавки и прислонился к кактусу.
Безрассудными руками я сыпал за голенища песок и произносил монологи по поводу птицы из породы Джексонов.
За свою жизнь я не изувечил ни одного овцевода я не считал это необходимым.
Как- то я повстречал одного, он ехал верхом и читал латинскую грамматику, — так я его пальцем не тронул.
Овцеводы никогда особенно не раздражали меня, не то что других ковбоев.
Очень мне нужно уродовать и калечить плюгавцев, которые едят за столом, носят штиблеты и говорят с тобою на всякие темы.
Пройдешь, бывало, мимо и поглядишь, как на кролика, еще скажешь что-нибудь приятное и потолкуешь насчет погоды, но, конечно, никаких распивочных и навынос не было.
Вообще я не считал нужным с ними связываться.
Так вот потому, что по доброте своей я давал им дышать, один такой разъезжает теперь с мисс Уиллелой Лирайт.
За час до заката они прискакали обратно и остановились у ворот дядюшки Эмсли.
Овечья особа, помогла Уиллеле слезть, и некоторое время они постояли, перебрасываясь игривыми и хитроумными фразами.
А потом окрыленный Джексон взлетает в седло, приподнимает шляпу-кастрюльку и трусят в направлении своего бараньего ранчо.
К тому времени я вытряхнул песок из сапог и отщепился от кактуса. Он не отъехал и полмили от Пимиенты, когда я поравнялся с ним на моем чалом.
Я назвал этого овчара красноглазым, но это не верно.
— Его зрительное приспособление было довольно серым, но ресницы были красные, а волосы рыжие, оттого он и казался красноглазым.
Овцевод?.. Куда к черту, в лучшем случае ягнятник, козявка какая-то, с желтым шелковым платком вокруг шеи и в башмаках с бантиками.
— Привет! — сказал я ему.
— Вы сейчас едете с всадником, которого называют Джедсон Верная Смерть за приемы его стрельбы.
Когда я хочу представиться незнакомому человеку, я всегда представляюсь ему до выстрела, потому что терпеть не могу пожимать руку покойнику.
— Вот как! — говорит он совершенно спокойно. — Рад познакомиться с вами, мистер Джедсон.
Я Джексон Птица с ранчо Шелудивого Осла.
Как раз в эту минуту один мой глаз увидел куропатку, скачущую по холму с молодым тарантулом в клюве, а другой глаз заметил ястреба, сидевшего на сухом суку вяза.
Я хлопнул их для пущей важности одну за другим из своего сорокапятикалиберного.
— Две из трех, — говорю я.
— Птицы, должен вам заявить, так и садятся на мои пули.
— Чистая стрельба, — говорит овцевод, не моргнув глазом.
— Скажите, а вам не случалось промахнуться на третьем выстреле?
Хороший дождик выпал на прошлой неделе, мистер Джедсон, теперь трава так и пойдет.
— Чижик, — говорю я, подъезжая вплотную к его фасонной лошади, — ваши ослепленные родители наделили вас именем Джексон, но вы определенно выродились в чирикающую птицу. Давайте бросим эти самые анализы дождичка и стихий и поговорим о том, что не входит в словарь попугаев.
Вы завели дурную привычку кататься с молодыми девицами из Пимиенты.
Я знавал пташек, — говорю я, — которых поджаривали за меньшие проступки.
Мисс Уиллела, — говорю я, — совсем не нуждается в гнезде, свитом из овечьей шерсти пичужкой из породы Джексонов.
Так вот, намерены ли вы прекратить эти штучки, или желаете галопом наскочить на мою кличку «Верная Смерть», в которой два слова и указание по меньшей мере на одну похоронную процессию?
Джексон Птица слегка покраснел, а потом засмеялся.
— Ах, мистер Джедсон, — говорит он, — вы заблуждаетесь.
Я заезжал несколько раз к мисс Лирайт, но не с той целью, как вы думаете.
Мой объект чисто гастрономического свойства.
Я потянулся за револьвером.
— Всякий койот, — говорю я, — который осмелится непочтительно…
— Подождите минутку, — говорит эта пташка, — дайте объяснить.
К чему мне жена?
Посмотрели бы вы на мое ранчо.
Я сам себе стряпаю и штопаю.
Еда — вот единственное удовольствие, извлекаемое мной из разведения овец.
Мистер Джедсон, вы пробовали когда-нибудь блинчики, которые печет мисс Лирайт?
— Я?
Нет, — говорю, — я и не знал, что она занимается кулинарными манипуляциями.
— Это же золотые созвездия, — говорит он, — подрумяненные на амброзийном огне Эпикура.