— Отпусти нам долги наши, яко же мы отпускаем должникам нашим, — вмешался мистер Грант. — Так учил нас Иисус, и нам следует смиренно хранить в сердце эти золотые слова.
Незнакомец на мгновение о чем-то задумался, затем обвел зал растерянным и гневным взглядом, почтительно поклонился священнику и, ни с кем более не прощаясь, вышел таким решительным шагом, что никто не посмел его остановить.
— Странно, что столь молодой человек может оказаться таким злопамятным, — сказал Мармадьюк, когда наружная дверь закрылась за незнакомцем. — Надо полагать, у него сильно болит рана, вот он и сердится и считает себя обиженным.
Я думаю, утром он будет мягче и сговорчивее.
Элизабет, к которой были обращены его слова, ничего не ответила. Она молча прохаживалась по залу, разглядывая прихотливый узор английского ковра, устилавшего пол. Зато Ричард, громко щелкнув кнутом, объявил:
— Конечно, Дьюк, ты сам решаешь, как тебе поступать, но на твоем месте я не отдал бы седла этому молодцу — пусть-ка он попробовал бы судиться со мной!
Разве здешние горы не принадлежат тебе так же, как и долины? Какое право имеет этот малый — да и Кожаный Чулок тоже, если уж на то пошло, — стрелять в твоих лесах дичь без твоего разрешения?
Я сам видел, как один фермер в Пенсильвании приказал охотнику убираться с его земли — и без всяких церемоний, вот как я велел бы Бенджамену подбросить дров в камин. Да, кстати, Бенджамен, не посмотреть ли тебе на градусник? Ну, а если на это есть право у человека, владеющего какой-то сотней акров, то какую же власть имеет собственник шестидесяти тысяч акров, а считая с последними покупками, так и ста тысяч?
Вот у могиканина еще могут быть какие-то права, потому что его племя здесь жило искони, но с таким ружьишком все равно много не настреляешь.
А как у вас во Франции, мосье Лекуа?
Вы тоже позволяете всякому сброду шататься по вашим лесам, стреляя дичь, так что хозяину ничего не достается — хоть на охоту не ходи?
— Bah, diable! Нет, мосье Дик, — ответил француз. — У нас во Франции мы никому не даем свободы, кроме дам.
— Ну да, женщинам — это я знаю, — сказал Ричард. — Таков ваш салический закон.
Я ведь, сэр, много прочел книг и о Франции, и об Англии, о Греции, и о Риме.
Но, будь я на месте Дьюка, я завтра же повесил бы доски с объявлением: «Запрещаю посторонним стрелять дичь или как-нибудь иначе браконьерствовать в моих лесах».
Да я за один час могу состряпать такую надпись, что никто больше туда носа не сунет!
— Рихарт! — сказал майор Гартман, невозмутимо выбивая пепел из трубки в стоявшую рядом с ним плевательницу. — Слушай меня. Я семьтесят пять лет прошивал в этих лесах и на Мохоке.
Лютше тебе свясаться с шортом, только не с этими охотниками. Они допывают себе пропитание рушьем, а пуля сильнее закона.
— Да ведь Мармадьюк судья! — негодующе воскликнул Ричард.
— Какой толк быть судьей или выбирать судью, если всякий, кто захочет, будет нарушать закон?
Черт бы побрал этого молодца!
Пожалуй, я завтра же подам на него жалобу сквайру Дулитлу за то, что он испортил моих выносных.
Его ружья я не боюсь.
Я сам умею стрелять!
Сколько раз я попадал в доллар со ста ярдов?
— Немного, Дик! — раздался веселый голос судьи.
— Но нам пора садиться ужинать. Я вижу по лицу Добродетели, что стол уже накрыт.
Мосье Лекуа, предложите руку моей дочери.
Душенька, мы все последуем за тобой.
— Ah та chere mademoiselle сотше je suis enchante! — сказал француз. — II ne manque que les dames de faire un paradis de Templeton!
Француз с Элизабет, майор, судья и Ричард в сопровождении Добродетели отправились в столовую, и в зале остались только мистер Грант и могиканин — и еще Бенджамен, который задержался, чтобы закрыть дверь за индейцем и по всем правилам проводить мистера Гранта в столовую.
— Джон, — сказал священник, когда судья Темпл, замыкавший шествие, покинул зал, — завтра мы празднуем рождество нашего благословенного спасителя, и церковь повелевает всем своим детям возносить в этот день благодарственные молитвы и приобщиться таинству причастия.
Раз ты принял христианскую веру и, отринув зло, пошел стезей добра, я жду, что и ты придешь завтра в церковь с сокрушенным сердцем и смиренным духом.
— Джон придет, — сказал индеец без всякого удивления, хотя он почти ничего не понял из речи священника.
— Хорошо, — сказал мистер Грант, ласково кладя руку на смуглое плечо старого вождя. — Но мало присутствовать там телесно; ты должен вступить туда воистину в духе своем.
Спаситель умер ради всех людей — ради бедных индейцев так же, как и ради белых.
На небесах не знают различия в цвете кожи, и на земле не должно быть раскола в церкви.
Соблюдение церковных праздников, Джон, помогает укреплять веру и наставляет на путь истинный. Но не обряды нужны богу, ему нужно твое смирение и вера.
Индеец отступил на шаг, выпрямился во весь рост, поднял руку и согнул один палец, словно указывая на себя с неба. Затем, ударив себя в голую грудь другой рукой, он сказал:
— Пусть глаза Великого Духа посмотрят из-за облаков: грудь могиканина обнажена.
— Отлично, Джон, и я уверен, что исполнение твоего христианского долга принесет тебе душевный мир и успокоение.
Великий Дух видит всех своих детей, и о жителе лесов он заботится так же, как о тех, кто обитает во дворцах.
Спокойной ночи, Джон. Да будет над тобой благословение господне.
Индеец наклонил голову, и они разошлись: один вернулся в бедную хижину, а другой сел за праздничный стол, уставленный яствами.
Закрывая за индейцем дверь, Бенджамен ободряюще сказал ему:
— Преподобный Грант правду говорит, Джон.
Если бы на небесах обращали внимание на цвет кожи, то, пожалуй, туда и меня не пустили бы, хоть я христианин с рождения, — и только из-за того, что я порядком загорел, плавая у экватора.
Хотя, если на то пошло, этот подлый норд-вест может выбелить самого что ни на есть черного мавра Отдай рифы на твоем одеяле, не то обморозишь свою красную шкуру.
Глава 8
Встречались там изгнанники всех стран