— Вас ведь только двое, и я уверена, что мой отец был бы счастлив, если бы вы согласились поселиться под его кровом.
В нашей глуши, сэр, общество — это большое благо, и светские церемонии здесь следует забыть. Мой отец не раз говорил, что в новых поселках гостеприимство — это не добродетель, а одолжение, которое гость оказывает хозяину.
— Я уже убедился, что и в этом отношении слово судьи Темпла не расходится с делом, но мы все же не должны злоупотреблять его радушием.
О, вы и так будете видеть нас достаточно часто, особенно Луизу. Ведь мне нередко придется отлучаться, посещая дальние селения.
Однако, чтобы заслужить доверие этих людей, — добавил он, оглядываясь на небольшую кучку любопытных, которые, остановившись в дверях, с интересом посматривали на них, — чтобы заслужить их доверие, священнику не следует возбуждать в них зависть или подозрение, ища приюта под крышей столь великолепной, как крыша вашего отца.
— Ах, так вам, значит, нравится наша крыша, мистер Грант! — воскликнул Ричард, расслышавший только последние слова священника (все это время он следил за тем, как гасили огонь в очагах, и распоряжался уборкой помещения).
— Рад наконец встретить человека с тонким вкусом.
А вот Дьюк, например, только и делает, что ругает ее почем зря. Впрочем, оно и понятно: судья он неплохой, но плотник никуда не годный.
Ну что ж, сэр, я думаю, можно сказать не хвастая, что служба прошла великолепно, не хуже, чем в любой столичной церкви, вот только органа не хватало.
Но зато учитель очень неплохо задавал тон в псалмах.
Прежде я сам это делал, но в последнее время я перешел на бас.
Чтобы петь басом, требуется большое искусство, но зато можно показать всю силу голоса.
У Бенджамена тоже приличный бас, хотя он порой перевирает слова.
А вы когда-нибудь слышали, как Бенджамен поет песню
«По Бискайскому заливу»?
— Если не ошибаюсь, мы имели удовольствие слушать отрывок из нее сегодня вечером, такие трели он испускал, — сказал, смеясь, Мармадьюк.
— По-моему, мистер Пенгиллен, как все те, кто обладает каким-нибудь особым искусством, ничего другого, кроме этой песни, петь не умеет.
Как бы то ни было, один мотив он знает превосходно и поет его с чувством: ревет, как северо-западный ветер над озером… Однако, господа, дорога уже свободна, а сани ждут.
До свиданья, мистер Грант.
До свиданья, милая барышня, и не забудьте, что завтра вы обедаете под коринфской крышей с Элизабет.
Судья, его гости и Элизабет покинули зал, и Ричард, спускаясь по лестнице, подробно объяснил мосье Лекуа, как следует петь псалмы, заключив свою речь горячим восхвалением известной песни
«По Бискайскому заливу» в исполнении его приятеля Бенджамена.
Во время вышеприведенного разговора могиканин продолжал сидеть, опустив закутанную в одеяло голову и так же не обращая внимания на расходящихся жителей поселка, как они не обращали внимания на старого вождя. Натти тоже не встал со своего чурбака; он сидел, опустив голову на руку, а другой рукой поддерживая ружье, которое небрежно положил поперек колена.
На лице его было написано волнение, и во время службы он не раз оглядывался по сторонам — очевидно, старика что-то сильно тревожило.
Но он продолжал сидеть из уважения к индейцу, с которым, несмотря на всю свою грубоватость, всегда держался очень почтительно.
Молодой товарищ этих двух дряхлых обитателей лесов тоже не покинул зала; прислонившись к стене возле погасшего очага, он, видимо, ожидал Натти и индейца.
Кроме них троих, в зале теперь оставались только священник и его дочь.
Как только общество из «дворца» удалилось, Джон встал, сбросил одеяло на плечи, откинул с лица густую черную гриву, подошел к мистеру Гранту и, протянув ему руку, торжественно сказал:
— Отец, я благодарю тебя.
Слова, которые были произнесены со времени восхода луны, вознеслись к небу, и Великий Дух рад.
То, что ты сказал своим детям, они запомнят и будут хорошими.
— Он помолчал, а затем, выпрямившись со всем величием, присущим индейскому вождю, добавил:
— Если Чингачгук доживет до того, чтобы отправиться в сторону заходящего солнца к своему племени, и если Великий Дух проведет его через озера и горы, он передаст своему народу эти добрые речи, и они поверят ему, потому что все знают, могиканин не лжет.
— Пусть он больше полагается на милосердие божье, ответил мистер Грант, которому такая гордая уверенность индейца показалась не слишком благочестивой, — и господь его не покинет.
Когда сердце полно любовью к богу, в нем нет места греху.
Мой юный друг, — обратился он к спутнику Натти, — теперь я обязан вам не только спасением, как и все те, кого вы встретили сегодня вечером на склоне горы, — я должен еще поблагодарить вас за вашу своевременную помощь в весьма трудную и неловкую минуту.
Я был бы рад, если бы вы стали навещать меня в моем жилище: ведь беседы со мной помогут вам укрепиться на той стезе, которую вы, кажется, избрали.
Я никак не ожидал, что человек вашего возраста и вашей наружности, живущий в лесной глуши, может так хорошо знать обряды нашей церкви, и я чувствую, что это как бы сокращает расстояние между нами, и мы не должны более считать, что незнакомы друг с другом.
Кажется, вы прекрасно знаете слова службы: я не видел в ваших руках молитвенника, хотя добрейший мистер Джонс и разложил их по скамьям.
— Было бы странно, если бы я не знал епископальную службу, сэр, — ответил юноша скромно, — ибо я принадлежу к этому вероисповеданию и никогда не посещал иных церквей.
Всякая другая служба показалась бы мне столь же странной и непривычной, как была непривычна наша для тех, кто сегодня присутствовал здесь.
— Я счастлив слышать это, мой дорогой сэр! — воскликнул священник, сердечно пожимая ему руку.
— Вы сейчас пойдете ко мне. И, пожалуйста, не отказывайтесь — моя дочь еще должна поблагодарить вас за спасение ее отца.
Я не принимаю никаких отговорок.
Этот почтенный индеец и ваш друг пойдут с нами.
Подумать только, человек вырос в этих краях и ни разу не бывал на молитвенных собраниях сектантов!..
— Нет, нет, — перебил его Кожаный Чулок, — мне пора возвращаться в наш вигвам; там меня ждет работа поважнее молитв и всяких праздников.
А малый пусть идет с вами, он умеет водить компанию со служителями божьими и говорить с ними о разных разностях. Да и Джон тоже — он ведь крестился у моравских братьев во время той войны.
Ну, а я человек простой, неученый и хоть послужил в свое время королю и родине против французов и краснокожих, но в книги никогда не заглядывал и даже ни единой буковки не знаю.
И что толку сидеть над книгами в четырех стенах? Этого я никак понять не могу, хоть давно уже облысел и, бывало, за один сезон убивал по двести бобров, не считая всякой другой дичи.