Чингачгук, что по-нашему значит
«Великий Змей», ну, тот старый Джон Могиканин, который живет в моей хижине, был тогда великим воином и сражался на нашей стороне. Он тоже это может подтвердить, хотя сам-то действовал больше томагавком: выстрелит разочка два и бежит себе снимать скальпы.
Да, совсем другие теперь времена настали.
Тогда ведь, доктор, от Немецких равнин до фортов по долине Мохока вела только пешеходная тропка, ну, и кое-где могла пройти вьючная лошадь.
А теперь, говорят, хотят там проложить широкую дорогу с воротами поперек нее. И зачем строить дороги, чтобы потом их перегораживать?
Помню, охотился я как-то за Кетсхиллом, неподалеку от поселков, так собаки там все время след теряли, как попадут на такую дорогу, — уж больно много по ней ездят. Оно, правда, нельзя сказать, чтобы те псы были хорошей породы.
Вот старик Гектор, он осенью почует оленя через все озеро Отсего, да еще в самой широкой его части, а там в нем будет полторы мили, уж я-то знаю — сам промерил его по льду, когда индейцы только-только отдали эти земли.
— Мне-то что, Натти, а все-таки не надо бы тебе звать своего товарища «змеем», будто сатану какого-нибудь, прости господи, — вмешалась трактирщица. — Да и не похож теперь старик Джон на змею. Уж лучше бы назвали вы его по-христиански Немвродом, имя-то это в Библии поминается.
Сержант прочел мне главу про него накануне моего крещения, и уж до чего утешительно было послушать слова из писания!
— Старик Джон и Чингачгук совсем не похожи с виду, — возразил охотник, грустно покачивая головой.
— В войну пятьдесят восьмого года он был в самых цветущих летах и дюйма на три выше, чем теперь.
Эх, видели бы вы его в тот день, когда мы отогнали французов от нашего деревянного форта!
Красивей индейца не найти было: одет только в набедренную повязку да в мокасины, а уж размалеван — любо-дорого посмотреть.
Половина лица красная, а другая половина совсем черная.
Голова чисто выбрита, и только на макушке волосы остались, а в них воткнут пучок орлиных перьев, да таких пестрых, словно бы он их из павлиньего хвоста выдрал.
А бока он покрасил белыми полосами, будто это ребра видны и всякие другие кости. — Чингачгук в таких делах большой искусник. Глаза так и сверкают, на боку нож болтается, сам томагавком размахивает — грознее воина я в жизни не видывал.
Ну, и сражался он неплохо: на другой день я видел на его шесте тринадцать скальпов, а я головой поручиться могу, что Великий Змей всегда поступал по-честному и скальпировал только тех, кого сам убивал.
— Ну что ж, — вздохнула трактирщица, — война, она война и есть, и каждый воюет на свой лад, хоть, по-моему, не годится уродовать покойников, да и в писании ничего такого не сказано.
Но ведь ты-то, сержант, таким грешным делом не занимался?
— Мне полагалось не оставлять строя и драться штыком и пулей до победы или смерти, — ответил старый солдат.
— Я тогда редко выходил из форта и почти не видел дикарей — они пощипывали врага на флангах или вместе с авангардом.
Помнится, я слышал разговоры о Великом Змее, как тогда звали старого Джона, потому что он был знаменитый вождь. Вот уж не думал, что увижу его христианином, да еще бросившим старые повадки!
— Его окрестили моравские братья, — сказал Кожаный Чулок. — Они здорово умели обхаживать индейцев.
И одно скажу: если бы их не трогали, все леса у истоков двух рек были бы в целости и сохранности и дичь бы в них не переводилась, потому как об этом позаботился бы их законный владелец, который может еще носить ружье и видит не хуже сокола, когда он…
Тут за дверью снова раздалось шарканье, и вскоре в трактир вошло общество из «дворца», а затем и сам могиканин.
Глава 14
Есть рюмки, стаканы;
А наша подружка -
Пинтовая кружка!
За здравье ячменного солода
Пьем, молодцы,
За здравье ячменного солода!
Застольная песня
При появлении новых гостей поднялась небольшая суматоха, и юрист, воспользовавшись ею, поспешил незаметно выскользнуть из зала.
Почти все присутствующие подходили к Мармадьюку и обменивались с ним рукопожатием, выражая надежду, что «судья в добром здравии», а майор Гартман тем временем неторопливо снял шапку и парик, нахлобучил на голову остроконечный шерстяной колпак и расположился на освободившемся после бегства юриста конце дивана.
Затем он извлек из кармана кисет и принял из рук хозяина трубку.
Раскурив ее и глубоко затянувшись, майор повернул голову к стойке и сказал:
— Петти, потаите пунш.
Поздоровавшись со всеми, судья опустился на диван рядом с майором, а Ричард захватил самое удобное место в зале.
Мосье Лекуа устроился самым последним: он долго передвигал стул с места на место, пока не убедился, что никому не загораживает очага.
Индеец примостился на краю скамьи, поближе к стойке.
Когда все наконец уселись, судья весело сказал:
— Я вижу, Бетти, вашему почтенному заведению не страшны ни погода, ни конкуренты, ни религиозные разногласия.
Как вам понравилась проповедь?
— Проповедь-то? — повторила трактирщица.
— Да ничего себе, только вот служба больно неудобная.
На пятьдесят девятом году не очень-то легко скакать со скамьи на пол, а потом назад.
Ну, да мистер Грант, кажется, человек благочестивый, и дочка у него скромная, богобоязненная… Эй, Джон, возьми-ка эту кружку, в ней сидр, приправленный виски.
Индейцы, они большие охотники до сидра, — обратилась она к остальным, — и пьют его, даже когда им пить совсем не хочется.
— Надо признать, — неторопливо заговорил Хайрем, — что проповедь была очень красноречивая и .многим пришлась по душе. Кое-что, правда, в ней следовало бы пропустить или заменить чем-нибудь другим. Ну конечно, написанную проповедь изменить куда труднее; другое дело, если священник говорит прямо как выйдет.