— То-то и оно, судья! — воскликнула трактирщица.
— Как может человек произносить проповедь, если она вся написана и он к ней привязан, точно мародер-драгун к колышкам!
— Ну ладно, ладно, — ответил Мармадьюк, жестом призывая к молчанию, — об этом уже достаточно говорено. Мистер Грант поучал нас, что взгляды на этот предмет бывают различными, и я с ним вполне согласен… Так, значит, Джотем, ты продал свой участок приезжему, а сам поселился в нашем городе и открыл школу?
Получил наличными или взял вексель?
Тот, к кому была обращена его речь, сидел прямо позади Мармадьюка, и только такой наблюдательный человек, как судья, мог его заметить.
Это был худой, нескладный малый с кислым лицом вечного неудачника. Повертев головой и поерзав на скамье, он наконец ответил:
— Часть получил наличными и товарами, а на остальное, значит, взял вексель.
Продал я участок приезжему из Помфрета, у которого денежки водятся.
Договорились, что он заплатит мне десять долларов за акр расчищенной земли, а за лес даст на доллар больше, чем я сам заплатил, ну, и еще чтобы цену дома назначили соседи.
Я, значит, поговорил с Эйбом Монтегю, а он поговорил с Эбсаломом Биментом, ну, а они поговорили со стариком Наптели Грином.
Собрались они, значит, и назначили восемьдесят долларов за дом.
Вырубки у меня было двенадцать акров — это по десяти долларов за акр, да еще восемьдесят восемь акров леса по доллару, а всего, значит, когда я со всеми расплатился, получилось двести восемьдесят шесть долларов с половиной.
— Гм! — сказал Мармадьюк. — А сам ты сколько заплатил за участок?
— Кроме того, что судье причитается, я, значит, дал моему брату Тиму сто долларов за участок, ну, и дом мне обошелся еще в шестьдесят, и Мозесу я заплатил сто долларов, как он мне деревья валил и на бревна их разделывал, — значит, обошлось мне все это в двести шестьдесят долларов.
Зато урожай я снял хороший и выручил на продаже участка двадцать шесть долларов с половиной чистыми. И получается, что продал я его с выгодой.
— Да, но ты забываешь, что урожай и так принадлежал тебе, и ты остался без крыши над головой за двадцать шесть долларов.
— Э, нет, судья! — ответил Джотем самодовольно. Он мне дал упряжку — долларов сто пятьдесят стоит, не меньше, с новехоньким-то фургоном, пятьдесят долларов наличными и вексель на восемьдесят, ну, и, значит, седло ценой в семь с половиной долларов. Осталось еще два с половиной доллара.
Я хотел взять сбрую, а он пусть берет корову и чаны для выпарки кленового сока.
А он уперся, но я сразу сообразил, что к чему. Он, значит, думал, что без сбруи мне ни лошади, ни фургон ни к чему и я, значит, выложу за нее наличные. Да только я и сам не промах! А ему-то на что сбруя без лошадей?
Я, значит, предложил ему взять упряжку назад за сто пятьдесят пять долларов.
Тут моя старуха сказала, что ей, значит, нужна маслобойка, ну, я и забрал ее в счет остального.
— А что ты собираешься делать зимой?
Помни, что время — деньги.
— Учитель-то, значит, уехал на восток повидаться с мамашей, — она, говорят, помирает, — ну, я пока договорился, значит, заменить его в школе. Если до весны ничего не приключится, я подумываю заняться торговлей или, значит, перееду в Генесси — там, говорят, люди богатеют не по дням, а по часам.
Ну, а уж коли ничего не выйдет, я, значит, возьмусь за свое старое ремесло, как я есть сапожник.
Очевидно, Джотем не был особенно полезным членом общины, так как Мармадьюк не стал уговаривать его остаться и, отвернувшись от него, о чем-то задумался.
После короткого молчания Хайрем решился задать ему вопрос:
— Что новенького в конгрессе, судья?
Наверное, там в эту сессию было не до законов или французы больше не воюют?
— Французы, с тех пор как они обезглавили своего короля, только и делают, что воюют, — ответил судья.
— Их словно подменили.
Во время нашей войны мне доводилось встречаться со многими французами, и все они казались людьми гуманными. Но эти якобинцы кровожадны, как бульдоги.
— С нами под Йорктауном был один француз — Рошамбо он звался, — перебила его трактирщица. — Ну и красавец же! Да и конь его был не хуже.
Это тогда моего сержанта ранила в ногу английская батарея, чтоб ей пусто было!
— Ah mon pauvre roi! — прошептал мосье Лекуа.
— А конгресс издал законы, — продолжал судья, — в которых страна очень нуждается.
Теперь на некоторых реках и малых озерах ловить рыбу неводом разрешается только в определенное время года, а другой закон запрещает стрелять оленей, когда они растят детенышей.
Все благоразумные люди давно требовали таких законов, и я надеюсь, что в скором времени недозволенная порубка леса тоже будет считаться уголовным преступлением.
Охотник слушал эти новости с напряженным вниманием, а когда судья умолк, насмешливо захохотал.
— Пишите какие хотите законы, судья! — крикнул он. — А вот кто возьмется сторожить ваши горы весь длинный летний день напролет или озера — ночью?
Дичь это дичь, и тот, кто ее выследил, имеет право ее убить — вот уже сорок лет, как этот закон действует в наших горах, я это хорошо знаю. И, на мой взгляд, один старый закон лучше двух новых.
Только желторотый птенец станет стрелять в лань с олененком, — ну, разве что у него мокасины износятся или гетры порвутся! Мясо-то ведь бывает тогда жилистым и жестким.
А если выстрелить в скалах на берегу озера, так кажется, будто стреляло зараз пятьдесят ружей, — поди-ка разберись, где стоял охотник.
— Бдительный мировой судья, мистер Бампо, — серьезно заметил Мармадьюк, — опираясь на величие закона, может искоренить многие из прежних зол, из-за которых дичь почти совсем перевелась.
Я надеюсь дожить до того дня, когда права человека на его дичь будут так же уважаться, как купчая на его ферму.
— А давно ли завелись эти ваши купчие и фермы? — вскричал Натти. — Законы должны защищать одинаково всех.
А то вот я две недели назад в среду подстрелил оленя, он и кинулся по сугробам да и перескочил через одну из этих новых изгородей — хворостяных. А когда я перебирался через нее, замок ружья возьми да зацепись за прутья. Ну, олень-то и удрал.
Вот и скажите, кто заплатит мне за этого оленя — а ведь хорош был на редкость!
Не будь этой изгороди, я бы смог выстрелить в него второй раз, а ведь еще не было случая, чтобы мне приходилось больше двух раз стрелять по лесной дичи, — правда, кроме птиц.
Да, да, судья, это из-за фермеров дичь переводится, а не из-за охотников.