— Во времена старой войны, Пампо, оленей пыло Польше, — сказал майор, который, сидя в своем окутанном дымом уголке, внимательно прислушивался к этому разговору. — Но земля состана тля лютей, не тля оленей.
— Хоть вы и частенько гостите во, дворце, майор, но все же, на мой взгляд, вы стоите за справедливость и право. А каково это, если твое честное ремесло, без которого ты с голоду помрешь, вдруг запрещается законом, да еще когда, не будь на свете несправедливости, ты мог бы охотиться и ловить рыбу по всему «патенту», где тебе заблагорассудится!
— Я тепя понял, Кошаный Тшулок, — заметил майор. — Только преште ты не так запотился о зафтрашнем тне.
— Может, прежде в этом не было надобности, — угрюмо ответил старик и снова надолго погрузился в молчание.
— Судья начал что-то рассказывать о французах, — заметил Хайрем, чтобы снова завязать разговор.
— Да, сударь, — ответил Мармадьюк. — Французские якобинцы совершают одно чудовищное злодеяние за другим. Убийства, которые они именуют казнями, не прекращаются.
Вы, наверное, слышали, что к совершенным ими преступлениям они добавили смерть своей королевы.
— Les monstres! — снова пробормотал мосье Лекуа, внезапно подпрыгнув на стуле.
— Провинция Вандея опустошена республиканскими войсками, и сотни ее жителей расстреляны за свою преданность монархии.
Вандея находится на юго-западе Франции и до сих пор хранит верность Бурбонам. Я думаю, мосье Лекуа знает эти места и мог бы описать их подробнее.
— Non, поп, поп, mon cher ami! — сдавленным голосом возразил француз, говоря очень быстро и умоляюще подняв правую руку, а левой заслоняя глаза.
— За последнее время произошло много сражений, — продолжал Мармадьюк, — и эти одержимые республиканцы чересчур уж часто побеждают.
Однако, признаюсь, я нисколько не жалею, что они отняли Тулон у англичан, ибо этот город по праву принадлежит французам.
— О, эти англичане! — воскликнул мосье Лекуа, вскакивая на ноги и отчаянно размахивая обеими руками.
Затем он принялся бегать по залу, что-то бессвязно выкрикивая, и наконец, не выдержав бури противоречивых чувств, выскочил на улицу — посетители трактира видели через окно, как он бредет по снегу к своей лавчонке, то и дело вскидывая руки, словно стараясь достать до луны.
Уход мосье Лекуа не вызвал никакого удивления, потому что обитатели поселка давно уже привыкли к его выходкам. Только майор Гартман в первый раз за этот вечер громко расхохотался и воскликнул, поднимая кружку с пивом:
— Этот француз сошел с ума! Ему незатшем пить, он пьян от ратости.
— Французы хорошие солдаты, — заметил капитан Холлистер. — Они нам сильно помогли под Йорктауном. И хоть я мало понимаю в действиях целой армии, а все же скажу, что наш главнокомандующий не смог бы разбить Корнуоллиса без их поддержки.
— Ты правду говоришь, сержант, — вмешалась его жена. — Вот бы ты ее всегда так говорил!
Французы были молодцы как на подбор. Помню, раз ты ушел с полком вперед, а я остановила тележку, и тут мимо прошла их рота. Ну, я и напоила их всласть.
И они мне заплатили?
Еще бы! И все полновесными кронами, а не какими-нибудь там чертовыми бумажками, на которые и купить-то ничего нельзя было.
Господи, прости меня и помилуй, что я ругаюсь и говорю о таких суетных делах, да только французы платили хорошим серебром, да и торговать с ними выгодно было — всегда оставят стакан недопитым. Ну, а что может быть лучше для торговли, судья, коли платят хорошо и покупатель не больно разборчивый?
— Ну конечно, миссис Холлистер, — согласился Мармадьюк.
— Но где же Ричард? Не успел он сесть, как снова куда-то убежал и так долго не возвращается, что я начинаю побаиваться, не замерз ли он.
— Этого бояться нечего, братец Дьюк! — раздался голос самого мистера Джонса. — Когда дело в руках кипит, то человеку не страшны морозы и посильнее тех, какие бывают в наших горах.
Бетти, когда мы шли из церкви, твой муж сказал мне, что у ваших свиней началась чесотка. Я сходил на них посмотреть и убедился, что так оно и есть.
Доктор, я зашел к вашему ученику и велел ему отвесить мне фунт разных солей, чтобы подмешать им в пойло.
Бьюсь об заклад на седло оленя против серой белки, что через неделю с них все как рукой снимет.
А теперь, миссис Холлистер, в самый раз было бы выпить кружечку горячего флипа.
— Я так и знала, что вы его спросите, — ответила трактирщица. — Все уже готово, только подогреть осталось.
Сержант, душечка, вынь-ка прут из огня.., нет, нет, тот, что подальше, а то этот еще черный… Да, да, этот.
Вот видишь, красный, как вишенка!
Прут был опущен в кружку, напиток согрелся, и Ричард отхлебнул его с гордым и блаженным видом человека, который вообще любит выпить, а сейчас к тому же чувствует, что заслужил это удовольствие похвальным поступком.
— Знаешь, Бетти, у тебя просто природный дар смешивать флип! — воскликнул он, остановившись, чтобы перевести дух.
— Даже у прута и у того особый привкус.
Эй, Джон! Пей, старина, пей!
Я, да ты, да доктор Тодд очень удачно перевязали рану этому молодцу сегодня вечером.
Дьюк, пока ты был в отъезде, я сочинил песню.., как-то, когда выпала свободная минутка. Я сейчас спою тебе куплет-другой, хотя и не решил — может быть, еще сменю мотив:
Пусть наша жизнь полна забот И каждый должен трудиться, Но все же ошибку сделает тот, Кто не будет всегда веселиться, Смеяться и петь весь день напролет.
Так будем же пить И не будем грустить, Иль сединой голова убедится!
Ну, Дьюк, что скажешь?
И еще один куплет готов, кроме последней строчки.
Я для нее пока еще не подобрал рифму.
Ну-ка, Джон, а ты что скажешь? Не хуже ваших военных песен, а?
— Хорошая, — сказал могиканин, который выпивал все, что давала ему хозяйка, и оказывал должное уважение кружкам, пускаемым вкруговую майором и Мармадьюком.
— Прависсимо, Рихарт! — вскричал майор, чьи черные глаза уже подернулись влагой. — Прависсимо! Это корошая песнь. Только Натти Пампо снает песню кута лутше.
Кошаный Тшулок, старина, спой. Спой нам свою песню про лес.
— Нет, нет, майор, — возразил охотник, грустно покачав головой.
— Не думал я, что увижу такое в этих горах, и мне теперь не до песни.