Если у нас, литераторов нового направления, есть какое-нибудь похвальное стремление, более постоянное, чем все остальные, так это стремление никогда не казаться самовлюбленным.
Я сам, - так меня уверяют, - довожу до крайности эту застенчивость, эту боязливую сдержанность во всем, что касается моей особы, - и читающая публика весьма этим недовольна.
Люди приходят ко мне и говорят:
"Ну, послушайте, почему вы не расскажете о себе хоть немножко?
Это нас интересует.
Напишите что-нибудь о себе".
Но я всегда отвечал:
"Нет!"
И не потому, что я считаю эту тему неинтересной.
Наоборот, я даже представить себе не могу темы, более захватывающей для всего человечества или, по крайней мере, для его культурной части.
Я не пишу о себе принципиально, - потому что это противоречит истинному искусству и подает дурной пример подрастающему поколению.
Другие писатели (их немало), я знаю, делают это, но я ни за что заниматься этим не буду, разве что в исключительных случаях.
При обычных обстоятельствах, следовательно, я бы умолчал об этом происшествии.
Я бы сказал самому себе:
"Нет!
Это талантливый и поучительный рассказ, это необычайный, увлекательный и роковой рассказ, и читатели с удовольствием выслушали бы его, да и мне самому страстно хотелось бы поскорей его рассказать, но он целиком посвящен мне, моей личности, тому, что я говорил, видел и сделал, - и я не могу это описывать.
Мой сдержанный характер, моя скромная натура не позволяют говорить о себе так много".
Однако, ввиду необычайности некоторых обстоятельств, я вынужден, несмотря на всю свою скромность, воспользоваться возможностью рассказать именно о том, что произошло со мной лично.
Как я уже говорил, в нашей семье из-за этой пирушки произошла размолвка, и я за свое участие в событиях, о которых собираюсь рассказать, стал жертвой жестокой несправедливости.
Чтобы возродить мою прежнюю репутацию, рассеять тучи клеветы и измышлений, которыми она была запятнана, - лучше всего, я убежден, дать читателю простое, полное достоинства повествование о неприкрашенных событиях, происшедших со мной, с тем чтобы каждый мог самостоятельно судить обо всем.
Чистосердечно признаюсь, что главной моей целью является стремление отмести незаслуженные подозрения.
Воодушевленный этим побуждением (а я считаю, что это почтенное и дельное побуждение), я нахожу в себе силы преодолеть мое обычное отвращение к разговорам о самом себе и таким образом перехожу к той части повествования, которая называется МОЯ СОБСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ
Я вам уже говорил, что как только мой дядя закончил свой рассказ, я встал и заявил, что решил провести предстоящую ночь в голубой спальне.
- Ни за что! - вскричал мой дядя, вскакивая с места.
- Ты не должен подвергать себя столь смертельной опасности!
Кроме того, там не застлана постель.
- Подумаешь, какая важность! - ответил я.
- Мне приходилось жить в меблированных комнатах для молодых джентльменов, и я привык спать в постелях, которые не перестилались годами.
Не отговаривайте меня.
Я молод, вот уже больше месяца, как ничто, не отягощает мою совесть, и духи не причинят мне вреда.
Я, может быть, смогу даже оказать на них хорошее влияние, уговорю их успокоиться и разойтись по домам.
И помимо всего, мне хочется поглядеть на это представление.
Высказавшись, я снова сел. (Как случилось, что мистер Кумбес очутился в моем кресле, вместо того чтобы быть в другом углу комнаты, где он сидел весь вечер? Почему он, мистер Кумбес, не извинился, когда я сел прямо на него? Почему молодой Биффлс стал изображать моего дядю Джона и требовать, чтобы я целых три минуты тряс его за руку и уверял, что всегда любил его, как родного отца? Эти события до сих пор остаются для меня загадкой.)
Вся компания пробовала отговорить меня от того, что они называли бессмысленной затеей, но я оставался непоколебим и требовал осуществления своих законных прав.
Я был "рождественским гостем", а гость в сочельник спит в комнате с привидениями. Это входит в его роль.
Они сказали, что если у меня такие веские основания, то у них возражений больше нет; они зажгли для меня свечу и в полном составе пошли провожать меня наверх.
Не знаю, был ли я возбужден сознанием, что совершаю благородный поступок, или в меня вселилась сама неустрашимость, но в эту ночь я взлетел по лестнице с необычайной легкостью.
Ценой колоссального напряжения воли я задержал себя на площадке верхнего этажа, мне хотелось идти все выше, хоть на крышу.
Но с помощью перил я все же укротил свои честолюбивые намерения, пожелал моим спутникам доброй ночи, вошел в спальню и запер за собой дверь.
С самого начала у меня все пошло вкривь и вкось.
Не успел я отойти от двери, как моя свеча вывалилась из подсвечника.
Сколько раз я ни подбирал ее и ни втыкал в подсвечник, она каждый раз снова выскакивала, - такой скользкой свечки мне еще не попадалось никогда.
В конце концов я решил обойтись без подсвечника и зажал свечу в руке, но и тогда она не желала держаться прямо.
Тут уж я совсем рассвирепел, выбросил ее за окно, разделся и лег в постель в полном мраке.
Я не заснул, и мне вовсе не хотелось спать. Лежа на спине, я смотрел в потолок и думал о разных вещах.
Хорошо, если бы я мог вспомнить хоть что-нибудь Из того, что приходило мне в голову в ту ночь: все это было так забавно, что я от души хохотал, и кровать тряслась вместе со мной.
Я лежал таким образом около получаса и совсем было забыл о призраках, как вдруг, случайно оглядывая комнату, я в первый раз в жизни увидел весьма самоуверенное привидение, сидевшее в кресле у огня, с призрачным глиняным чубуком в руках.
В первую минуту я, как и большинство людей в подобных обстоятельствах, подумал, что сплю и вижу сон.
Я приподнялся в постели и протер глаза.
Но нет: сквозь его тело я видел спинку кресла.