Если он умрет сейчас, ты его потеряешь.
Если он выживет в войну, у нас всегда есть надежда.
Враг защитил его от тебя во время первой большой волны искушений.
Но если он останется жив, само время станет твоим союзником.
Долгие, скучные, монотонные годы удач и неудач - прекрасная рабочая обстановка для тебя.
Видишь ли, для этих существ трудно быть стойкими.
Непрестанные провалы: постепенный спад любви и юношеских надежд; спокойная и почти безболезненная безнадежность попыток когда-нибудь преодолеть наши искушения; однообразие, которым мы наполняем их жизнь, наконец, невысказанная обида, которой мы учим их отвечать на все это, - дают замечательную возможность.
Если же, напротив, на средние годы придется пора процветания, наше положение еще сильнее.
Процветание привязывает человека к миру.
Он чувствует, что "нашел в нем свое место", тогда как на самом деле это мир находит свое место в нем.
Улучшается репутация, расширяется круг знакомых, растет сознание собственной значительности, возрастает груз приятной и поглощающей работы, и все это создает ощущение, что он дома на земле - а именно этого мы и хотим.
Ты, вероятно, заметил, что молодые люди умирают охотнее, чем люди средних лет и старые.
Дело в том, что Враг, странным образом предназначив этих животных к жизни вечной, не дает им чувствовать себя дома в каком-либо еще месте.
Вот почему мы должны желать нашим подопечным долгой жизни. Семидесяти лет только-только и хватает для нашей трудной задачи - отманить их души от Небес и крепко привязать к земле.
Пока они могут чувствовать, что молоды, они всегда витают в облаках.
Даже если мы ухитряемся держать их в неведении о вере, бесчисленные ветры фантазии и музыки, картин и поэзии, лицо красивой девушки, пение птицы или синева неба рассеивают все, что мы пытаемся построить.
Они не хотят связывать себя мирским успехом, благоразумными связями и привычкой к осторожности.
Их тяга к Небесам столь сильна, что на этом этапе лучший способ привязать их к земле - убедить их в том, что землю можно когда-нибудь превратить в рай посредством политики, евгеники, науки, психологии или чего-нибудь еще.
Настоящая привязанность к миру достигается только со временем и, конечно, сопровождается гордыней, ибо мы учим их называть крадущееся приближение смерти здравым смыслом, зрелостью или опытом.
Опытность, в том особом значении, которое мы учим их придавать этому слову, оказалась очень полезным понятием.
Один их великий философ почти выдал наш секрет, сказав, что для человека "опытность - мать иллюзии".
Но благодаря моде и, конечно, Исторической Точке Зрения нам удалось в основном обезвредить этого автора.
Сколь ценно для нас время, можно понять по тому, что Враг отпускает его нам так мало.
Множество людей умирает в детстве, из выживших многие умирают в молодости.
Очевидно, для Него рождение человека важно прежде всего как квалификация для смерти, а смерть важна как вход в другую жизнь.
Нам остается работать с избранным меньшинством, ибо то, что люди называют "нормальной длиной жизни", - исключение.
По-видимому, Он желает, чтобы некоторые (но не многие) из этих человеко-животных, которыми Он населяет небеса, обрели особенно строгий опыт сопротивления нам.
Вот здесь-то мы и не должны упускать возможности.
Чем короче жизнь, тем лучше мы должны ею воспользоваться.
И что бы ты ни делал, храни подопечного в безопасности, как только можешь.
Твой любящий дядя Баламут.
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ
Мой дорогой Гнусик!
Теперь, когда ты знаешь наверняка, что немцы собираются бомбить город твоего пациента и обязанности погонят его в самые опасные места, мы должны обдумать твою тактику.
Что нам поставить задачей: его трусость, мужество, ведущее к гордыне, или ненависть к немцам?
Ну, я думаю, что сделать его храбрым нам не удастся.
Наш отдел научных исследований пока еще не открыл ни одного способа побуждать хоть к какой-нибудь добродетели (хотя здесь мы со дня на день ожидаем успехов).
Это серьезное препятствие.
Для сильной и глубоком злости человеку нужна еще и добродетель.
Кем бы был Аттила - без мужества или Шейлок - без аскетичности?
Поскольку мы не можем привить этих качеств, остается воспользоваться теми, которые привиты Врагом, что, конечно, дает Ему точку опоры в людях, которые без Него были бы полностью нашими.
Работать в таких условиях очень, трудно, но я верю, что когда-нибудь мы сможем делать это лучше.
Ненависть нам вполне по силам.
Напряжение нервов у людей во время шума и усталости побуждает их к сильным эмоциям, и остается направить эту уязвимость в правильное русло.
Если его разум сопротивляется, запутай его как следует.
Пусть он скажет себе, что ненавидит не за себя самого, а за невинных женщин и детей и что христианская вера должна прощать своим врагам, но не врагам ближнего.
Иными словами, пусть он чувствует себя достаточно солидарным с женщинами и детьми, чтобы ненавидеть от их имени, и недостаточно солидарным, чтобы считать их врагов своими и потому прощать.
Ненависть лучше всего комбинируется со страхом.
Трусость - единственный из пороков, от которого нет никакой радости: ужасно ее предчувствовать, ужасно ее переживать, ужасно и вспоминать о ней.
У ненависти же есть свои удовольствия. Часто она оказывается ценной компенсацией, возмещающей унижения страха.