Чем сильнее страх, тем больше будет ненависти.
И ненависть - прекрасный наркотик против стыда.
Если ты хочешь сильно ранить его добродетель, порази сначала его мужество.
Однако сейчас это дело рискованное.
Мы научили людей гордиться большинством пороков, но не трусостью.
Всякий раз, когда нам это почти удавалось, Враг попускал войну, землетрясение или еще какое-нибудь бедствие, мужество сразу же делалось прекрасным и необходимым для людей и вся наша работа шла насмарку; так что все еще есть, по крайней мере, один порок, которого они стыдятся.
Но, побуждая твоего пациента к трусости, ты, к сожалению, можешь вызвать в нем подлинное отвращение к самому себе с последующим раскаянием и смирением.
Ведь в прошлую войну тысячи людей, обнаружив в себе трусость, впервые открыли нравственную сферу жизни.
В мирное время мы можем заставить многих совершенно игнорировать вопросы добра и зла.
Но во время опасностей эти вопросы встают перед ними в таком виде, что тут даже мы не сделаем их глухими.
Перед нами сложная дилемма: если мы поддержим справедливость и милосердие, это будет на руку Врагу, если же не поддержим, то рано или поздно разразится война или революция (Он это попускает), и безотлагательность вопроса о трусости и мужестве пробудит тысячи людей от нравственного оцепенения.
Это, вероятно, одна из причин, побудивших Врага создать мир, чреватый опасностями, то есть мир, в котором нравственные проблемы иногда становятся главными.
Кроме того, Он, как и ты, понимает, что мужество - не просто одна из добродетелей, а форма проявления любой добродетели во время испытаний, то есть в моменты высшей реальности.
Целомудрие, честность и милосердие без мужества - добродетели с оговорками.
Пилат был милосерден до тех пор, пока это не стало рискованным.
Возможно, поэтому, что, сделав твоего подопечного трусом, мы выиграем столько же, сколько проиграем: он может узнать слишком много о себе.
Есть, конечно, еще одна возможность - не заглушать в нем стыд, а углублять до отчаяния.
Это было бы грандиозно!
Он решил бы, что веровал и принимал прощение от Врага только потому, что сам не вполне ощущал свою греховность, а когда дело дошло до греха, который он осознал во всей его унизительности, он не мог ни искать Вражьего милосердия, ни доверять Ему.
Но, боюсь, он достаточно хороший ученик в школе Врага и знает, что отчаяние - больший грех, чем все грехи, которые его породили.
Что же до самой техники искушений к трусости, тут все просто.
Осторожность способствует развитию этого греха.
Но осторожность, связанная с работой, быстро становится привычкой, так что здесь от нее нет прока.
Вместо этого тебе надо сделать так, чтобы у него в голове мелькали смутные мысли (при твердом намерении выполнить долг), не сделать ли ему что-нибудь, чтобы было побезопасней.
Отведи его мысль от простого правила: "Я должен остаться здесь и делать то-то и то-то" и замени рядом воображаемых ситуаций (Если случится А- а я очень надеюсь, что не случится,- я смогу сделать В,- и, если уж произойдет самое худшее, я всегда смогу сделать С).
Можно пробудить и суеверия, разумеется, называя их иначе.
Главное, заставь его чувствовать, что у него есть что-то помимо Врага и мужества, Врагом дарованного, и что он может на это опереться. Тогда всецелая преданность долгу начинает напоминать решето, где дырочки - множество маленьких оговорок.
Построив систему воображаемых уловок, призванных предотвратить "наихудшее", ты создаешь в бессознательной части его воли убеждение, что "наихудшее" случиться не должно.
В момент подлинного ужаса обрушь все это на его нервы и тело. и тогда роковой момент для него наступит прежде, чем он обнаружит в нем тебя.
И помни, важен только акт трусости. Страх как таковой - не грех: хотя мы тешимся им, пользы от него нет.
Твой любящий дядя Баламут.
ПИСЬМО ТРИДЦАТОЕ
Мой дорогой Гнусик!
Иногда я думаю, уж не решил ли ты, что тебя послали в мир для твоего удовольствия?
Я узнал, что пациент во время первого налета вел себя как нельзя хуже, но узнал я это не из твоих неудовлетворительных сообщений, а из доклада преисподней полиции.
Он все время очень боялся, что окажется большим трусом, и поэтому не испытывал никакой гордыни. Он, однако, сделал все, что потребовал от него долг, а может быть, и еще больше.
В твоем активе лишь вспышка раздражения против собаки, подвернувшейся ему под ноги, пара лишних сигарет и один вечер без молитвы.
Что толку хныкать о трудностях?
Если ты разделяешь идею Врага о "справедливости" и полагаешь, что нужно считаться с твоими возможностями и намерениями, тебя можно обвинить в ереси.
Во всяком случае, ты скоро поймешь, что преисподняя справедливость чисто реалистична и ценит только результаты.
Принеси пищу или сам станешь ею.
Единственная конструктивная часть твоего письма - та, где говорится, что ты все еще ожидаешь хороших результатов от усталости подопечного.
Это неплохо.
Но сами они тебе в руки не свалятся.
Усталость может привести к крайней кротости, спокойствию, а иногда и к видениям.
Ты часто замечал, как усталые люди предавались гневу, злобе или нетерпеливости только потому, что вообще были очень энергичны.
Парадокс в том и состоит, что умеренная усталость больше способствует злобе, чем полное изнеможение.
Частично это обусловлено физическими причинами, частично - чем-то другим.
Злятся не просто от усталости, а от неожиданных требований, предъявляемых усталому человеку.
Чего бы людям ни хотелось, им всегда кажется, что у них на это есть право. А разочарование при нашей ловкости можно всегда обратить в чувство несправедливости.