Но обычно это всего лишь мелодраматическая или мифическая ненависть, направленная против каких-то воображаемых козлов отпущения.
Он никогда в жизни не встречал этих людей - это все образы, скроенные из газетных сведений.
Результаты такой выдуманной ненависти часто для нас огорчительны, а из всех людей англичане в этом отношении самые прискорбные тряпки.
Они как раз из тех ничтожеств, которые вопят, что всех пыток мира мало для их врагов, а потом отдают чай и сигареты первому же раненому немецкому пилоту, оказавшемуся у их кухонной двери.
Как бы ты ни действовал, в душе твоего пациента всегда есть и доброе, и злое.
Главное направлять его злобу на непосредственных ближних, которых он видит ежедневно, а доброту переместить на периферию так, чтобы он думал, что испытывает ее к тем, кого вообще не знает.
Тогда злоба станет вполне реальной, а доброта мнимой.
Нет смысла разжигать в нем ненависть к немцам, если в то же время в нем растет пагубная доброта к матери, к начальнику на работе и к соседям по трамваю.
Представь себе пациента в виде концентрических кругов, из которых центральный - его воля, следующий - разум, а затем - фантазия.
Вряд ли можно из всех кругов выхолостить все, несущее печать Врага, но ты должен подталкивать все добродетели от центра к краю, пока они не обоснуются в круге фантазии, а все желательные нам качества - в круге воли.
Только дойдя до воли и став привычками, добродетели действительно опасны для нас. Я, разумеется, имею в виду не то, что подопечный считает своей волей, когда он рвет, мечет и обретает решимость, стиснув зубы, а подлинный центр его - то, что Враг называет сердцем. Никакие добродетели, окрашенные фантазией, одобренные разумом, даже пылко любимые, не уберегут человека от отца нашего: он только окажется еще смешнее, когда попадет к нему.
Твой любящий дядя Баламут.
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Мой дорогой Гнусик!
Меня удивляет твой вопрос. Ты интересуешься, важно ли, чтобы подопечный знал (или не знал) о твоем существовании.
Что до настоящей фазы борьбы, на этот счет была инструкция низшего командования.
Наша политика и состоит в том, чтобы скрываться.
Разумеется, так было далеко не всегда.
Перед нами мучительная дилемма.
Когда люди не верят в нас, нам не получить тех отрадных результатов, которые дает прямой террор, и к тому же мы лишены радостей магии.
С другой стороны, когда они в нас верят, мы не можем делать из них материалистов и скептиков.
Во всяком случае, пока еще не можем.
Надеюсь, в свое время мы научимся так разбавлять науку эмоциями и мифами, что вера в нас (под измененным названием) проберется и обоснуется в них, тогда как душа человека останется закрытой для веры во Врага.
Вера в "жизненную силу", культ секса и психоанализ могут оказаться здесь весьма полезными.
Если нам когда-либо удастся создать изделие высшего качества - мага-материалиста, не только использующего, но и почитающего то, что он туманно и расплывчато именует "силами", отрицая при этом невидимый мир, мы будем близки к победному концу.
Не думаю, что тебе очень уж трудно обманывать пациента.
"Черти" - комические персонажи для современных людей, и это поможет тебе.
Если какое-то смутное подозрение забрезжит в голове подшефного, покажи ему изображение существа в красном трико, убеди его, что, поскольку в такое существо он верить не может, он не может верить и в тебя. Это старый метод, он есть во всех учебниках.
Я не забыл своего обещания и обдумал, сделать ли подшефного крайним патриотом или крайним пацифистом.
Все крайности, кроме крайней преданности Врагу, следует поощрять.
Не всегда, разумеется, но в настоящее время - безусловно.
Бывают времена прохладные и самодовольные, тогда мы помогаем людям еще крепче уснуть.
В другие времена, готовые вспыхнуть раздорами, наша задача - подливать масла в огонь.
Каждая маленькая группа людей, связанная общим интересом, который другие отвергают или игнорируют, постепенно вскармливает тепличное благодушие, конечно - друг к другу. По отношению же ко всем прочим развивается гордость и даже ненависть, проявляемые без всякого стыда, ибо они санкционированы "делом" и освобождают от личной ответственности.
То же самое происходит и в маленьких группах, первоначально возникающих во имя служения Врагу.
Мы хотим, чтобы церковь была маленькой для того, чтобы принадлежащие к ней приобрели замкнутость, скованную напряженность, самодовольную непогрешимость, свойственные тайным обществам и кликам, а не только для того, чтобы меньше людей знало Врага.
Сама Церковь, конечно, надежно защищена, и нам еще никогда не удавалось придать ей характерные черты фракции. Но некоторые группировки, входящие в нее, часто радовали нас превосходными результатами, от партий Павла и Аполлоса в Коринфе до двух англиканских церквей в Англии.
Если твоего подопечного удастся сделать совестливым пацифистом, он автоматически окажется членом маленького, громогласного, сплоченного и непопулярного общества, что почти наверняка хорошо повлияет на новообращенного христианина.
Но только "почти"!
Сомневался ли он до войны в том, оправдано ли участие даже в справедливой войне?
Достаточно ли он мужествен, чтобы не поддаться полубессознательному самообману, скрывающему истинные мотивы собственного пацифизма?
Убежден ли он в минуты наибольшей честности (никто из людей никогда не бывал совершенно честен), что он хочет только следовать воле Врага?
Если он именно таков, его пацифизм, увы, сыграет на руку не нам, а Враг, вероятно, защитит его от обычных последствий принадлежности к секте.
В таком случае посоветую тебе вызвать и нем внезапный и запутанный эмоциональный кризис, из которого он мог бы выйти неуверенным и шатким патриотом.
Но если я его верно себе представляю, лучше попробовать пацифизм.
На что бы он ни решился, твоя задача неизменна.
Пусть он сочтет патриотизм или пацифизм частью своей религии, а под влиянием партийного духа пусть отнесется к нему как к самой важной ее части.
Потом спокойно и постепенно подведи его к той стадии, когда религия просто станет частью "дела", а христианство он будет ценить главным образом за те блестящие доводы, которые можно надергать из его словаря, чтобы оправдать английские военные действия или же пацифизм.
Не допускай одного, чтобы пациент рассматривал жизненные дела как материал для послушания Врагу.
Если ты сделал мир целью, а веру - средством, человек уже почти в твоих руках и тут совершенно безразлично, какую цель он преследует.