Его поразило, что море синее, что оно огромное, что оно ревет не умолкая, – словом, все самое банальное, чем может поразить океан, но если б ему в ту минуту сказали, что все это банально, он только ахнул бы от изумления.
– Пора закусить, – распорядился Керри, подходя к нему вместе с остальными. – Пошли, Эмори, брось считать ворон и спустись на землю… Начнем с самого лучшего отеля, – продолжал он, – а потом дальше – по нисходящей…
Они прошествовали по набережной до внушительного вида гостиницы, вошли в ресторан и расположились за столиком.
– Восемь коктейлей «Бронкс», – заказал Алек. – Сэндвич покрупнее и картофель жюльен.
Закуску на одного.
Остальное на всех.
Эмори почти не ел, он выбрал стул, с которого мог смотреть на море и словно чувствовать его колыхание.
Поев, они еще посидели, покурили.
– Сколько там с нас?
Кто-то заглянул в счет.
– Восемь тридцать пять.
– Грабеж среди бела дня.
Мы им дадим два доллара и доллар на чай.
Ну-ка, Керри, займись сбором мелочи.
Подошел официант, Керри вручил ему доллар, два доллара небрежно бросил на счет и отвернулся.
Они не спеша двинулись к выходу, но через минуту встревоженный виночерпий догнал их.
– Вы ошиблись, сэр.
Керри взял у него счет и внимательно прочитал.
– Все правильно, – сказал он, важно покачав головой, и, аккуратно разорвав счет на четыре куска, протянул их официанту, а тот, ничего не поняв, только бессмысленно смотрел им вслед, пока они выходили на улицу.
– А он не поднимет тревогу?
– Нет, – сказал Керри. – Сперва он решит, что мы сыновья хозяина, потом еще раз изучит счет и пойдет к метрдотелю, а мы тем временем…
Автомобиль они оставили в Эсбери и на трамвае доехали до Алленхерста, потолкались среди тентов на пляже.
В четыре часа подкрепились в закусочной, заплатив совсем уж ничтожную долю суммы, указанной в счете, – было что-то неотразимое в их внешности, в спокойной, уверенной манере, и никто не пытался их задержать.
– Понимаешь, Эмори, мы – социалисты марксистского толка, – объяснил Керри. – Мы – против частной собственности и претворяем свои теории в жизнь.
– Близится вечер, – напомнил Эмори.
– Выше голову, доверься Холидэю.
В шестом часу они совсем развеселились и, сцепившись под руки, двинулись по набережной, распевая заунывную песню про печальные волны морские.
Неожиданно Керри заметил в толпе лицо, чем-то его привлекшее, и, отделившись от остальных, через минуту появился снова, ведя за руку одну из самых некрасивых девушек, каких Эмори приходилось видеть.
Ее бледный рот растянулся в улыбке, зубы клином выдавались вперед, маленькие косящие глаза заискивающе выглядывали из-за немного скривленного носа.
Керри торжественно познакомил ее со всей компанией:
– Мисс Калука, гавайская королева.
Разрешите представить вам моих друзей: мистеры Коннедж, Слоун, Хамберд, Ферренби и Блейн.
Девушка всем по очереди сделала книксен.
«Бедняга, – подумал Эмори, – наверно, ее еще ни разу никто не замечал, может быть, она не вполне нормальная».
За всю дорогу (Керри пригласил ее поужинать) она не сказала ничего, что могло бы его в этом разубедить.
– Она предпочитает свои национальные блюда, – серьезно сообщил Алек официанту, – а впрочем, сойдет и любая другая пища, лишь бы погрубее.
За ужином он был с ней изысканно почтителен и вежлив. Керри, сидевший с другой стороны от нее, беспардонно с ней любезничал, а она хихикала и жеманилась.
Эмори молча наблюдал эту комедию, думая о том, какой легкий человек Керри, как он самому пустяковому случаю умеет придать законченность и форму.
В большей или меньшей мере то же относилось ко всем этим юношам, и Эмори отдыхал душой в их обществе.
Как правило, люди нравились ему поодиночке, в любой компании он побаивался, если только сам не был ее центром.
Он пробовал разобраться в том, кто какой вклад вносит в общее настроение.
Душой общества были Алек и Керри – душой, но не центром.
А главенствовали, пожалуй, молчаливый Хамберд и Слоун, чуть раздражительный, чуть высокомерный.
Дик Хамберд еще с первого курса стал для Эмори идеалом аристократа.
Он был сухощав, но крепко сбит, черные курчавые волосы, правильные черты лица, смуглая кожа.
Что бы он ни сказал – все звучало к месту.
Отчаянно храбр, очень неглуп, острое чувство чести и притом обаяние, не позволявшее заподозрить его в лицемерной праведности.
Даже изрядно выпив, он оставался в форме, даже его рискованные выходки не подходили под понятие «высовываться».
Ему подражали в одежде, пытались подражать в манере говорить… Эмори решил, что он, вероятно, не принадлежит к авангарду человечества, но видеть его другим не хотел бы…
Хамберд отличался от типичных здоровых молодых буржуа – он, например, никогда не потел.