– Да ну?
– Правда.
Ты, пожалуйста, никому не говори, но, может быть, на будущий год я сюда не вернусь.
– Но тебе же только двадцать лет.
Бросить колледж…
– А сам только что говорил…
– Верно, – перебил его Эмори. – Но это так, мечты.
Просто как-то грустно бывает в такие вот чудесные вечера.
И кажется, что других таких уже не будет, а я не все от них беру, что можно.
Если б еще моя девушка жила здесь.
Но жениться – нет, куда там.
Да еще отец пишет, что доходы у него уменьшились.
– Да, вечеров жалко, – согласился Алек.
Но Эмори только вздохнул – у него вечера не пропадали даром.
Под крышкой старых часов он хранил маленький снимок Изабеллы, и почти каждый вечер он ставил его перед собой, садился у окна, погасив в комнате все лампы, кроме одной, на столе, и писал ей сумасбродные письма.
…так трудно выразить словами, что я чувствую, когда так много думаю о Вас; Вы стали для меня грезой, описать которую невозможно.
Ваше последнее письмо просто удивительное, я перечитал его раз шесть, особенно последний кусок, но иногда мне так хочется, чтобы Вы были откровеннее и написали, что Вы на самом деле обо мне думаете, но последнее Ваше письмо – прелесть, я просто не знаю, как дождусь июня!
Непременно устройте так, чтобы приехать на наш бал.
Я уверен, что все будет замечательно, и мне хочется, чтобы Вы побывали здесь в конце такого замечательного года.
Я часто вспоминаю, что Вы сказали в тот вечер, и все думаю, насколько это было серьезно.
Если б это были не Вы… но понимаете, когда я Вас в первый раз увидел, мне показалось, что Вы – ветреная, и Вы пользуетесь таким успехом, ну, в общем, мне просто не верится, что я Вам нравлюсь больше всех. Изабелла, милая, сегодня такой удивительный вечер.
Где-то вдалеке кто-то играет на мандолине «Луну любви», и эта музыка словно ведет Вас сюда, в мою комнату.
А сейчас он заиграл
«Прощайте, мальчики, с меня довольно», и это как раз по мне.
Потому что с меня тоже всего довольно.
Я решил не выпить больше ни одного коктейля, и я знаю, что никогда больше не полюблю – просто не смогу, – Вы настолько стали частью моих дней и ночей, что я никогда и думать не смогу о другой девушке.
Я их встречаю сколько угодно, но они меня не интересуют.
Я не хочу сказать, что я пресыщен, дело не в этом.
Просто я влюблен.
О, Изабелла, дорогая (не могу я называть Вас просто Изабеллой и очень опасаюсь, как бы мне в июне не выпалить «дорогая» при Ваших родителях), приезжайте на наш бал обязательно, а потом я на денек приеду к вам, и все будет чудесно…
И так далее, нескончаемое повторение все того же, казавшееся им обоим безмерно прекрасным, безмерно новым.
Настал июнь, жара и лень так их разморили, что даже мысль об экзаменах не могла их встряхнуть, и они проводили вечера во дворе клуба «Коттедж», лениво переговариваясь о том о сем, пока весь склон, спускающийся к Стони-Брук, не расплывался в голубоватой мгле, и кусты сирени белели вокруг теннисных кортов, и слова сменялись безмолвным дымком сигарет… а потом по безлюдным Проспект-авеню и Мак-Кош, где отовсюду неслись обрывки песен, – домой, к жаркой и неумолчно оживленной Нассау-стрит.
Том Д’Инвильерс и Эмори почти перестали спать: весь курс охватила лихорадка азартных игр, и не раз в эти душные ночи они играли в кости до трех часов.
А однажды, наигравшись до одури, вышли из комнаты Слоуна, когда уже пала роса и звезды на небе побледнели.
– Хорошо бы добыть велосипеды и покататься, а, Том? – предложил Эмори.
– Давай.
Я совсем не устал, а теперь когда еще выберешься, ведь с понедельника надо готовиться к празднику.
В одном из дворов они нашли два незапертых велосипеда и в четверть четвертого уже катили по дороге на Лоренсвилл.
– Ты как думаешь проводить лето, Эмори?
– Не спрашивай. Наверно, как всегда.
Месяца полтора в Лейк-Джинева – между прочим, не забудь, что в июле ты у меня там погостишь, – потом Миннеаполис, а значит, чуть не каждый день танцульки, и нежности, и скука смертная… Но признайся, Том, – добавил он неожиданно, – этот год был просто изумительный, верно?
– Нет, – решительно заявил Том – новый, совсем не прошлогодний Том в костюме от Брукса и модных ботинках. – Эту партию я выиграл, но больше играть мне неохота.
Тебе-то что, ты – как резиновый мячик, и тебе это даже идет, а мне осточертело приноравливаться к здешним снобам.
Я хочу жить там, где о людях судят не по цвету галстуков и фасону воротничков.
– Ничего у тебя не выйдет, Том, – возразил Эмори, глядя на светлеющую впереди дорогу. – Теперь, где бы ты ни был, ты всех будешь бессознательно мерить одной меркой – либо у человека «это есть», либо нет.
Хочешь не хочешь, а клеймо мы на тебе поставили. Ты – принстонец.
– А раз так, – высокий, надтреснутый голос Тома жалобно зазвенел, – зачем мне вообще сюда возвращаться?
Все, что Принстон может предложить, я усвоил.
Еще два года корпеть над учебниками и подвизаться в каком-нибудь клубе – что это мне даст?
Только то, что я окончательно стану рабом условностей и совсем потеряю себя?