Он вышел в коридор, но, дойдя до лестницы, остановился, услышав приближающиеся шаги.
То была Изабелла, и никогда еще она вся – от высоко зачесанных блестящих волос до крошечных золотых туфелек – не была так прекрасна.
– Изабелла! – воскликнул он невольно и раскрыл объятия.
Как в сказке, она подбежала и упала ему на грудь, и то мгновение, когда губы их впервые встретились, стало вершиной его тщеславия, высшей точкой его юного эгоизма.
Глава III Эгоист на распутье
– Ой, пусти!
Эмори разжал руки.
– Что случилось?
– Твоя запонка, ой, как больно… вот, гляди.
Она скосила глаза на вырез своего платья, где на белой коже проступило крошечное голубое пятнышко.
– О, Изабелла, прости, – взмолился он. – Какой же я медведь!
Я нечаянно, слишком крепко я тебя обнял.
Она нетерпеливо вздернула голову.
– Ну конечно же, не нарочно, Эмори, и не так уж больно, но что нам теперь делать?
– Делать? – удивился он. – Ах, ты про это пятнышко, да это сейчас пройдет.
– Не проходит, – сказала она после того, как с минуту внимательно себя рассматривала. – Все равно видно, так некрасиво, ой, Эмори, как же нам быть, ведь оно как раз на высоте твоего плеча.
– Попробуй потереть, – предложил Эмори, которому стало чуточку смешно.
Она осторожно потерла шею кончиками пальцев, а потом в уголке ее глаза появилась и скатилась по щеке большая слеза.
– Ох, Эмори, – сказала она, подняв на него скорбный взгляд, – если тереть, у меня вся шея станет ярко-красная.
Как же мне быть?
В мозгу его всплыла цитата, и он, не удержавшись, произнес ее вслух: – «Все ароматы Аравии не отмоют эту маленькую руку…»
Она посмотрела на него, и новая слеза блеснула, как льдинка.
– Не очень-то ты мне сочувствуешь.
Он не понял.
– Изабелла, родная, уверяю тебя, что это…
– Не трогай меня! – крикнула она. – Я так расстроена, а ты стоишь и смеешься.
И он опять сказал не то:
– Но, Изабелла, милая, ведь это и правда смешно, а помнишь, мы как раз говорили, что без чувства юмора…
Она не то чтобы улыбнулась, но в уголках ее рта появился слабый невеселый отблеск улыбки.
– Ох, замолчи! – крикнула она вдруг и побежала по коридору назад, к своей комнате.
Эмори остался стоять на месте, смущенный и виноватый.
Изабелла появилась снова, в накинутом на плечи легком шарфе, и они спустились по лестнице в молчании, которое не прерывалось в течение всего обеда.
– Изабелла, – сказал он не слишком ласково, едва они сели в машину, чтобы ехать на танцы в Гриничский загородный клуб. – Ты сердишься, и я, кажется, тоже скоро рассержусь.
Поцелуй меня, и давай помиримся.
Изабелла недовольно помедлила.
– Не люблю, когда надо мной смеются, – сказала она наконец.
– Я больше не буду.
Я и сейчас не смеюсь, верно?
– А смеялся.
– Да не будь ты так по-женски мелочна.
Она чуть скривила губы.
– Какой хочу, такой и буду.
Эмори с трудом удержался от резкого ответа.
Он уже понял, что никакой настоящей любви к Изабелле у него нет, но ее холодность задела его самолюбие.
Ему хотелось целовать ее, долго и сладко – тогда он мог бы утром уехать и забыть ее.
А вот если не выйдет, ему не так-то легко будет успокоиться… Это помешает ему чувствовать себя победителем.
Но с другой стороны, не желает он унижаться, просить милости у столь доблестной воительницы, как Изабелла.
Возможно, она обо всем этом догадалась.
Во всяком случае, вечер, обещавший стать квинтэссенцией романтики, прошел среди порхания ночных бабочек и аромата садов вдоль дороги, но без нежного лепета и легких вздохов…
Поздно вечером, когда они ужинали в буфетной шоколадным тортом с имбирным пивом, Эмори объявил о своем решении: